💔 Муж поехал на море, а беременную Лику отправил в деревню к свекрови копать😳😳😳
На пятом месяце беременности Лика не могла наклониться без боли в пояснице, но всё равно шла в огород. Мать её мужа — тётя Вера — с утра варила борщ и что-то бубнила себе под нос. А потом ставила тарелку перед Ликой и говорила:
— Выметаешься — поешь.
Лика выметалась. Через день ей снилось море — не потому, что она там когда-либо была, а потому, что туда поехал Игорь, её муж. Он прислал фото: солнце, шезлонг, красивая девушка в баре. Подписал: «Отдыхаю, как ты и говорила».
Она действительно когда-то говорила:
— Съезди, отдохни, тебе тяжело, ты устал…
Но тогда они ещё были вместе. Тогда он обнимал её за живот и придумывал имена. Тогда они только узнали, что будет девочка.
В деревне не было душа. Вода — из колонки. Туалет — за сараем. Игорь не звонил. Она звонила — он не брал. Отвечал смайликом через день.
Однажды у неё сильно закружилась голова на огороде. Она присела прямо в грязь. Вера вышла, посмотрела сверху:
— Беременные тоже не сахар, а сидеть некогда. Картошку же не сама себя выкапает…
Лика не ответила. Просто сидела, глядя в землю. Пальцы медленно сжимали комки влажной почвы. В животе толкнулось что-то лёгкое, но ощутимое — как напоминание: ты не одна. И эта мысль — что внутри есть кто-то, ради кого всё это придётся пережить — впервые дала не страх, а силу.
Вечером она лежала на продавленном диване под иконами. Вера громко храпела в соседней комнате. За окном кричали ночные птицы. Лика смотрела в потолок и считала недели. До родов оставалось четырнадцать. До возвращения Игоря — не известно. Он всё ещё не звонил. А фото в мессенджере стали ещё веселее — он держал за талию ту же девушку, что была на барной стойке.
На утро Вера велела мыть окна.
— У нас вон и в девятом месяце до родов в поле бегали, — сказала она, подавая грязную тряпку. — А ты, городская, развалилась тут как барыня.
Лика не стала спорить. Просто взяла тряпку, подошла к окну и вдруг увидела в стекле не себя, а… свою мать. Уставшую, молчаливую, когда отец тоже когда-то « уезжал отдохнуть ». Она вспомнила, как в детстве мама копала огород одна, а она, маленькая, сидела в тени и рисовала на земле палочкой. В ту пору мама молчала, но однажды прошептала:
— Никогда не позволяй себя сломать. Даже если очень хочется просто лечь и исчезнуть.
Лика отложила тряпку. Пошла в комнату. Села.
Достала телефон.
📞 « Алёна — сестра »
— Алён, привет. Можешь за мной приехать? Сегодня. Прямо сейчас.
— Лик, ты что, случилось что-то?
— Нет, — ответила Лика и впервые за много дней улыбнулась. — Я просто больше здесь не останусь.
Через четыре часа возле калитки остановилась старая « Шевроле ». Алёна выскочила, обняла сестру. Вера стояла на крыльце и бормотала что-то вроде:
— Вот и уезжай, как мать твоя — вечно по чужим головам…
Но Лика уже не слушала. Сумка была лёгкая. Сама — не очень. Но в груди разгоралось ощущение свободы, почти физическое.
Проезжая мимо поля, где вчера выкапывала картошку, она посмотрела назад. И поняла — больше не вернётся.
В городе всё пошло по-другому. Алёна помогла оформить декрет. Нашлось временное жильё — однокомнатная квартира бабушкиной подруги. Лика начала ходить в бесплатную школу для беременных. Там она впервые услышала, что боль — это не норма. Что можно и нужно просить помощи. Что быть матерью — не значит стираться до дыр.
Игорь не звонил. Не писал. Через пару недель он выложил сторис с подписью: « Жизнь одна. Главное — себя не терять. »
Лика смотрела на экран. Потом нажала:
📍 « Заблокировать »
📍 « Удалить »
И сердце вдруг забилось легче.
На восьмом месяце она сидела в парке, ела мороженое и гладила живот. Девочка внутри толкалась весело. Женщина на лавке рядом спросила:
— Папа помогает?
Лика ответила спокойно:
— Папа… ушёл в море. И там, наверное, останется.
Женщина кивнула.
— Главное — чтобы ты осталась здесь. В себе. Рядом с ней.
Лика улыбнулась.
— Я останусь. Обещаю.
А в родах, когда стало невыносимо, она вдруг вспомнила поле, калитку, холодную воду из колонки. И это воспоминание стало не болью, а топливом. Потому что она поняла: родилась не только дочь. Родилась она — новая.
И никто больше не скажет ей:
“Выметаешься — поешь.”
Лика приближалась, будто во сне. С каждым шагом внутри росло что-то тёплое и колючее — смесь тревоги, злости и странной печали. Она не видела Игоря шесть лет. Не слышала его голоса, не читала его сообщений. Он исчез, словно вычеркнул их из жизни. А теперь сидел в парке, перед их дочерью, такой чужой и такой… настоящий.
Мила повернулась к ней:
— Мама, а этот дядя знает, как зовут мою куклу! Он угадал!
Лика остановилась. Посмотрела на Игоря. Он встал. Выглядел иначе — лицо осунулось, морщины у глаз, неуверенная поза. Раньше он всегда шёл, слегка раскачиваясь, с той самой бравадой, за которую она когда-то и влюбилась. Теперь — будто виновник на суде.
— Привет, Лика, — сказал он. — Я не знал, как найти вас. Искал. Очень долго.
— А потом просто сел в парк в надежде, что мы пройдём мимо? — голос её был ровным, но сдержанным.
— Нет… Я знал, что вы живёте где-то тут. Я спросил у Алёны. Она мне всё высказала. Но адрес всё же дала. Сказала, что ты сама решишь — пускать или нет.
Мила смотрела то на отца, то на мать.
— Мам, а кто это?
Лика опустилась на корточки рядом с дочкой.
— Это… человек, который когда-то был важен. Но исчез.
— Почему?
— Потому что иногда взрослые делают неправильный выбор. И потом очень долго его жалеют.
Игорь опустил глаза.
— Я был дураком. Я испугался. Ответственности, тебя, отцовства… Я думал, что успею всё наверстать. А потом было поздно. Я начал пить. Потерял работу. Потом начал понимать. И вот я здесь.
Лика встала.
— Это не кино, Игорь. Здесь нет счастливого возвращения. Ты не отец в том смысле, как ты, наверное, хочешь быть. Ты — прошлое. А Мила — моё настоящее.
Он кивнул.
— Я не прошу прощения. Не жду, что ты всё забудешь. Но если… если она захочет знать, кто я… Я готов быть рядом. Просто быть. С краю. Не мешать.
Лика долго молчала. Потом вздохнула:
— Я не прощаю тебя. Пока. Но я не буду мешать ей самой решать. Ты можешь иногда приходить. В парк. Без давления, без обещаний. Если она сама захочет с тобой говорить — она будет говорить.
Мила смотрела на обоих. Потом спросила:
— А у тебя есть собака?
Игорь улыбнулся сквозь слёзы:
— Нет, но, может, заведу. Если хочешь.
Она кивнула, серьёзно.
— Тогда приходи с собакой. Я её поиграю. А потом… посмотрим.
И Лика, держась за руку дочери, пошла вперёд. Не торопясь. Не убегая.
Прошлое догнало её — но она уже умела идти рядом с ним, не позволяя взять вверх.
В следующие недели Игорь приходил в парк. Всегда один. Без лишних слов, без требований. Он просто сидел на том же скамейке, где впервые увидел Милу. Иногда приносил булочки для голубей, иногда — старые игрушки из своего детства. Он никогда не навязывался, просто ждал.
Лика наблюдала за этим с осторожной тревогой. Она не верила в чудеса, но и не верила больше в абсолютное зло. Прощение для неё было не жестом великодушия, а внутренней работой — сложной, медленной, как расцветание цветка сквозь асфальт.
Мила сначала подходила осторожно. Сидела на краешке скамейки, задавала короткие вопросы:
— А ты правда плавал в море?
— Почему у тебя руки в шрамах?
— Почему ты тогда не пришёл?
Игорь отвечал честно. Без прикрас. Без сказок.
— Потому что был глупым. И слабым. А теперь стараюсь стать лучше, чтобы ты когда-нибудь могла мной гордиться.
Через месяц он пришёл с щенком. Белым, лохматым, смешным. Щенок сразу прыгнул на Милу, зализал ей руки. Та смеялась, как никогда раньше. Назвала его Пломбиром.
— Пап, — вдруг сказала она. — Можно я буду с ним гулять каждый день?
Игорь будто застыл.
— Как ты меня назвала? — прошептал он.
— Пап, — повторила она. — Так можно?
Лика стояла в нескольких метрах, наблюдая. Слезы подступили к глазам, но она быстро вытерла их рукавом. Это был не день прощения. Но день, с которого мог начаться путь.
Прошло два года. Игорь не стал идеальным отцом. Он по-прежнему жил один, работал на складе, каждую неделю приносил Милe книги, которые сам читал в детстве. Он учился быть рядом. Слушать. Спрашивать.
Лика не простила его до конца. Но однажды, когда Мила заснула, она подала ему чашку чая и сказала:
— Знаешь, я раньше думала, что ты всё разрушил. А потом поняла: ты помог мне построить себя. Через боль. Через предательство. Я стала сильнее.
— Я знаю, — кивнул он. — Я теперь вижу, какая ты. И горжусь. Хотя не имею права.
Она улыбнулась.
— Может, когда-нибудь и заслужишь. Потихоньку.
Он кивнул. Молчал. Чай остывал. Но в этой тишине было всё — и прощение, и боль, и новая семья, созданная не из обещаний, а из маленьких ежедневных шагов.
