«Четверо детей?! Забирай их и проваливай! Я не намерен с этим мириться!» — выпалил супруг.
— Ты произвела на свет четверых? Забирай их и выкручивайся сама, это уже чересчур! — заявил мне муж, едва переступив порог.
Я смотрела на него, не мигая. В голове была пустота. Четыре крошечных тельца в самодельных люльках казались нереальностью. Четыре дыхания, слабых, как трепет крыльев бабочки.
Родовая деятельность продолжалась 18 часов. Мерцающий свет больничных ламп. Крики акушерок. Мой вопль, разрывавший границу между жизнью и смертью.
Когда появился первый малыш — Петя — я думала, что это конец пути, провалилась в забытьё, хоть и знала, что последуют ещё. Но за ним появилась Маша. Потом Лена. И, наконец, Олег.
Сергей стоял у входной двери нашего дома, не снимая верхней одежды. В руке — бутылка. Капли от неё падали на потёртый пол, но мне было абсолютно всё равно.
— Я не договаривался на такое, — продолжил он, избегая взгляда на детей. — Я хотел нормальную семью. Не… это.
«Это» — были наши отпрыски. Наша плоть и кровь. Наши глаза, носы, пальцы.
Деревенские женщины рожают по двое — уже событие. Трое — тема для разговоров на долгие годы. Четверо…
— Как ты собираешься их прокормить? — Сергей нервно провёл рукой по волосам. — Где брать средства? Кто будет за ними ухаживать?
Я молчала. Дети спали. Мир сузился до маленькой комнаты с четырьмя колыбелями, сделанными моим отцом за одну бессонную ночь.
— Таня, ты слышишь? — он повысил тон.
— Ты знал и был готов, а теперь говоришь такое? Уходи, — тихо произнесла я. — Просто исчезни.
Сергей замер. Потом покачал головой:
— Ты спятила. Четверо детей. Боже мой. Я до последнего не верил в это.
Он закрыл за собой дверь. Не хлопнул. Тихо, будто извиняясь. Но этот мягкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Мир не рухнул. Он просто преобразился.
Я стояла у окна, наблюдая, как его силуэт растворяется в сумерках. Сергей шёл быстро. Спина прямая. Ни разу не обернулся.
Первой пришла Галина, соседка. Без слов взяла веник, смела пепел, затопила печь. Потом появилась Нина Петровна, бывшая учительница.
Села у колыбели, начала напевать. К вечеру подтянулись другие женщины. Кто-то принёс суп, кто-то пелёнки.
— Выдержишь, девочка, — сказала баба Клава, самая пожилая в деревне. — Не ты первая, не ты последняя.
А ночью я осталась одна. Дети спали. В доме было так тихо, что я слышала, как пульсирует кровь в висках. На столе — четыре свидетельства о рождении. Четыре имени.
Я не плакала. Слёзы застыли где-то внутри. Вместо них появилась решимость — твёрдая, как скала.
Позвонила отцу. Три гудка.
— Тятя, — сказала я. — Он ушёл.
Пауза. Тяжёлое дыхание.
— Приеду завтра, — просто ответил он.
В ту ночь я дала себе обещание. Глядя на их крошечные тела, на пальчики, сжатые в кулачки, на полуоткрытые во сне ротики.
— Я справлюсь, — прошептала я. — Ради вас. Ради того, что почувствовала, когда впервые услышала ваши голоса. Вы стоите всей боли мира.
Утром приехал отец. Высокий, седой, с глазами цвета выцветшего неба. Посмотрел на внуков. Положил на стол деньги — все, что были.
— Чай будешь? — спросила я.
— Буду, — кивнул он. — А потом дострою ещё одну комнату. Зимой с четырьмя будет тесно.
Т
ак началась наша жизнь. Без Сергея. Без жалости к себе. С любовью, которая расцветала, как яблоня за окном — упорно, несмотря ни на что.
Детство моих четверых текло, как река — иногда бурно, иногда спокойно, но всегда наполняя берега жизнью.
Отцовский дом на краю деревни стал нашим убежищем.
— Не годится детям расти без бабушкиных сказок, — сказала моя мама, обнимая каждого.
Дети росли, словно подсолнухи — все в разные стороны, но к одному солнцу. Маша — стройная, мечтательная, с серыми глазами, умела находить красоту во всём.
Петя — крепыш, серьёзный мальчишка, весь в деда, уже в пять лет помогал колоть лучину для растопки.
Лена — самая спокойная, всегда с книжкой, строила убежища для муравьёв.
Олег — непоседливый фантазёр, с постоянно содранными коленками.
Двор наш наполнялся голосами с раннего утра до позднего вечера. То, что раньше казалось невыполнимым, стало привычным делом.
Я научилась готовить на печи, держа младенца на руках. Научилась штопать одежду при тусклом свете, когда все уже спали. Научилась растягивать финансы, как тесто для пирогов — тонко, но чтобы всем хватило. Мой отец — дед Иван для детей — стал их неформальным покровителем. Никогда не нянчился, не лебезил, но всегда был рядом. Молчаливый, основательный, как могучий дуб у реки.
— Пойдемте, орлята, — говорил он по субботам, собирая внуков. И вёл их в лес, на рыбалку, в поле — учить житейской мудрости.
