Шкатулку с подарочным бантом принесли на нашу свадьбу во время церемонии — я чуть не упала в обморок, когда её открыли.
Это был день моей свадьбы. Отец повёл меня к алтарю. Мы обменялись клятвами, и все плакали, аплодировали, подбадривали нас. Именно тогда я заметила группу людей, двигавшихся к нам издалека, что-то неся. Когда они подошли ближе, я не поверила своим глазам.
Они несли гроб с узлом сверху.
Гроб. Настоящий гроб — деревянный, старый, местами потемневший от времени. Сверху лежал узел, завязанный в пёструю клетчатую ткань, как бабушки когда-то заворачивали вещи для дороги.
Они молча поставили его перед алтарём, поклонились и также молча ушли.
В помещении воцарилась гробовая тишина — в прямом смысле. Даже музыканты перестали играть. Звук осел, как пыль.
Один из друзей моего мужа, Александр, подошёл к гробу, как загипнотизированный. Его лицо побледнело, но он не остановился. Медленно, с усилием, он поднял крышку…
Я чуть не потеряла сознание, когда увидела, что внутри было зеркало.
Да, обычное, на первый взгляд, зеркало, но оно было установлено вертикально внутри гроба и отражало каждого, кто на него смотрел. Но… отражение было не точным. В зеркале я увидела не себя в белом платье, а девушку в чёрной вуали, стоявшую спиной к толпе и лицом к зеркалу. Она медленно обернулась и посмотрела мне прямо в глаза.
Я отпрянула. Сердце забилось, будто хотело вырваться наружу. Кто-то в толпе вскрикнул. Несколько гостей в панике выбежали из зала.
— Это что, шутка? — крикнул кто-то. — Это розыгрыш?
Но никто не ответил. Даже жених… он просто стоял, как статуя, смотрел в зеркало и не двигался.
Я попыталась дотронуться до него, но в этот момент зеркало потемнело, словно кто-то налил в него чернил. Потом — вспышка. И на месте зеркала появилась фотография. Чёрно-белое изображение двух людей. Один из них был мой муж — в подростковом возрасте. Второй — мужчина постарше. С лицом, до боли знакомым, но я не могла вспомнить, откуда…
Муж дрожащими пальцами дотронулся до фотографии. И тогда я услышала её — музыку. Далёкую, потустороннюю, будто из старого граммофона. А затем… голос:
— Клятва дана, и цена заплачена. Дверь открыта.
Зеркало снова вспыхнуло. Изнутри потянуло холодом. Узел на крышке гроба развязался сам собой, ткань упала, и в ней что-то зашевелилось…
Ткань упала с узла, и в ней что-то закашлялось.
Да, именно так — закашлялось. Глухо, будто человек, пробуждающийся от долгого сна в пыльной комнате. Я оцепенела. Александр отступил на шаг. Никто не осмеливался приблизиться. Даже священник, обычно спокойный и уравновешенный, перекрестился и поспешно отступил за кафедру.
Медленно, с натужным скрипом, изнутри гроба приподнялась рука. Сухая, бледная, словно вырезанная из воска, с длинными ногтями и следами земли под ними. В помещении завыл ветер, хотя все окна были закрыты. Свадебные цветы на алтаре опали в одно мгновение, будто прожили несколько месяцев за пару секунд.
Муж стоял, как вкопанный, лицо его изменилось — взгляд стал пустым, губы побелели.
— Это он, — прохрипел он. — Отец…
Я обернулась к нему в изумлении.
— Что ты сказал?
— Он умер десять лет назад. Мы… мы похоронили его. Но перед смертью он сказал: „Ты пожалеешь, если попытаешься любить, не заплатив цену“. Тогда я не понял, о чём он. Он говорил о зеркале. О жертве. О свадьбе.
С этими словами мужчина — мой теперь уже муж — подошёл к гробу и встал рядом с восковой фигурой, которая уже начала медленно подниматься, опираясь на край. Из-под ткани выпала старая записка, скрученная в трубочку.
Я подняла её дрожащими руками.
На пергаменте, выцветшими чернилами, было написано:
«Брак — это не союз двух тел, но слияние судеб. Один получает любовь. Другой — расплату. Сегодня — ты. Завтра — она.»
Мои пальцы затряслись. «Она» — это я? Расплату? За что?
Из гроба, наконец, полностью поднялся старик. Его кожа была землистого цвета, глаза — молочно-белые, но он стоял на ногах, как живой. Он повернулся ко мне и кивнул, будто давно ждал этой встречи.
— Ты — та, кого он выбрал. А я — тот, кто принесёт плату.
Он медленно достал из внутреннего кармана своего изношенного пиджака кольцо — простое, старинное, будто вырезанное вручную. И шепнул:
— Прими его — и ты станешь частью завета. Откажись — и ваш союз обратится прахом до полуночи.
Все вокруг были в шоке. Кто-то молился, кто-то вызывал скорую. Но время будто остановилось.
Муж посмотрел на меня. В его глазах был страх. И… вина.
— Я знал. Но надеялся, что всё забудется. Что старые узы растворятся. Что отец не вернётся.
Старик протянул кольцо.
— Выбор за тобой, девочка. Но помни: всё в этом мире имеет цену. Даже любовь.
Я стояла перед гробом, перед этим мертвецом, которого все — кроме меня — называли отцом моего мужа. Протянутое кольцо сверкало тьмой, как будто свет в нём поглощался, а не отражался. Оно не могло быть обычным. Оно… дышало.
Муж всё ещё молчал. В его взгляде — признание, страх, покаяние. Он знал. Он знал, что что-то произойдёт в день нашей свадьбы. Знал про гроб. Про зеркало. Про сделку. Но всё равно привёл меня сюда. Под венец. Под жертву.
— Ты знала бы — ты бы не пошла, — прошептал он, наконец. — Но я не мог иначе. Я слишком сильно тебя люблю. Слишком…
Гробовый старик улыбнулся. Губы его не шевелились, но голос прозвучал у меня внутри головы:
— О, как сладка любовь, коль замешана на лжи. Ты — его свет. Но даже свет не сияет бесплатно. Прими кольцо — и станешь хранительницей. Откажись — и тьма возьмёт обоих.
Я смотрела на кольцо, и вдруг — вспышка.
Перед глазами промелькнуло: поле, ночь, факелы. Женщина в чёрном, несущая младенца к старому дубу. Молитвы. Кровь. Мужчина, стоящий с обнажённой грудью, к которой приложили лезвие. Он кричит имя — «Агата!» — а в небе, над дубом, открывается что-то, что не может быть объяснено.
Я отшатнулась, едва не упав.
— Что это? — прошептала я. — Это… было?
— Было. И будет. Завет древний. Он возвращается в каждый союз этой крови. В каждую любовь, в которой вспыхивает пламя.
Старик всё ещё держал кольцо.
— Прими — и вы оба сохранитесь. Он будет с тобой. Ты — с ним. Только плати.
Я вгляделась в кольцо и увидела там… себя. Но не в свадебном платье. А в траурном, с чёрной фатой. За спиной — трое детей. Один из них смотрел прямо на меня. Его глаза… не были человеческими.
— А если я откажусь? — прошептала я.
Тогда старик выпрямился, и его голос стал громом:
— Тогда ты потеряешь его до полуночи. Тело останется. Но душа уйдёт. И ты будешь помнить. Всю жизнь. Как не спасла. Как отвернулась.
Муж взял меня за руку.
— Я виноват. Но я готов платить. Пусть кольцо будет мне.
Старик резко отдёрнул руку.
— Нет! Только она. Только невеста. Завет требует согласия женщины. Только её сердце способно запечатать узы.
Я стояла между двумя безднами. Принять кольцо — и стать частью чего-то древнего, страшного, непонятного. Или отказаться — и потерять всё. Его. Себя. Будущее.
И тогда я поняла: истина не в кольце. И не в отце. А в том, что он от меня скрыл.
— Я приму кольцо, — сказала я, — но только если он скажет всю правду. Всю. Без остатка. Сейчас.
Старик прищурился. Потом, впервые, улыбнулся по-человечески.
— Умница. Теперь посмотрим, чего ты стоишь.
