— Это не мои дети! — визжал ошарашенный муж, хватаясь за голову, словно надеясь вытрясти из неё этот невыносимый абсурд. — Лада, они же… темнокожие! Он отступил, как от прокажённой. — От кого ты их нагуляла? Кто он? Африканец? Американец? Кто твой любовник?!
Лада стояла перед ним, всё ещё бледная после родов, в измятой больничной рубашке. На руках — два крошечных свёртка, тихо посапывающих. Её губы дрожали, но не от стыда, а от непонимания, ужаса, который стремительно охватывал её разум.
— Это… мои дети. Наши дети, Дима… — прошептала она. — Я не изменяла тебе. Я даже не понимаю, как такое возможно.
— Замолчи! — закричал он. — Не смей мне лгать! Ты хоть понимаешь, насколько ты меня опозорила?! Все друзья уже знают! Моя мать… О, господи, она сказала, что ты — позор для нашей фамилии!
Он резко развернулся и бросился к двери, срывая с вешалки куртку.
— В мой дом больше не возвращайся, — бросил он, не оборачиваясь. — Даже не пытайся переступить порог! И не надейся на какую-либо материальную поддержку — её не будет! Ни копейки. Разбирайся сама со своими… с этими детьми.
Дверь захлопнулась. Глухо. Резко. Безвозвратно.
Ладе всю жизнь не везло. Она родилась где-то в провинции, никто не знал точно — в её документах стояло только: найдена в коробке у детского дома №8. Мать никогда не искали. Не то чтобы не могли — просто никому это было не нужно.
Детство её прошло среди серых стен приюта. Там редко звучал смех, чаще — крики воспитателей, шелест швабр, плач других детей. У Лады почти не было друзей: она была слишком тихой, слишком бледной, слишком «никакой». Старалась учиться, помогать нянечкам, гладила малышей по головке, если они плакали. Но те, кто приходил выбирать детей для усыновления, словно не видели её. Их взоры скользили мимо — к более ярким, улыбчивым, «перспективным».
Единственным человеком, кто по-настоящему заботился о ней, была Вера Павловна — добрая, немного усталая женщина средних лет. Она работала в приюте с юности, и все звали её просто «бабушка Вера». Именно она однажды, когда Ладе исполнилось семнадцать с половиной, решилась рассказать ей то, что хранила все эти годы.
— Садись, Ладочка, — сказала Вера Павловна, усаживая девушку на лавочку у старой сирени во дворе. — Я должна тебе кое-что сказать. Однажды, лет восемнадцать назад, ранним весенним утром, под дверью приюта кто-то оставил коробку. А в ней — ты. Свёрток из старого одеяла, записка, в которой было написано одно слово: Лада. Ни даты рождения, ни фамилии, ничего. Только это имя. А ещё рядом лежало кольцо. Детское. С инициалами « Д. С. ».
Лада замерла. Она впервые услышала хоть какую-то крупицу о своём прошлом. Но это кольцо, имя, туман — всё было как мираж. Ничего не дающее.
— А отец? Мать? — прошептала она.
— Никогда не объявлялись, — покачала головой Вера Павловна. — Мы делали запросы, полиция тоже искала. Бесполезно. Может, ты была рождена не в России. Мы не знаем. Но ты у нас — особенная. И я верю, что тебе суждено что-то большое.
После выпуска из приюта Лада поступила в колледж, сняла угол в общежитии, работала по вечерам — сначала посудомойкой, потом кассиром. Жила бедно, но с достоинством. И как-то на студенческой вечеринке она познакомилась с Димой. Он был обаятельный, из хорошей семьи, учился на юриста. Ухаживал красиво, с цветами и походами в кино. Казался заботливым, надёжным.
Через год он сделал ей предложение. Его родители были против — «девочка без рода, без племени», но Дима настоял. И Лада поверила: всё, жизнь налаживается. Всё плохое позади.
Но всё хорошее длилось недолго.
Беременность протекала тяжело. Лада почти не вставала, теряла вес, страдала от бессонницы и странных кошмаров. Врач говорил: « у вас двое », и это стало ещё одним ударом — с их скромными доходами. Но Дима заверял: справятся.
Когда Лада родила, акушерка смотрела на неё испуганно. Потом шептала с медсёстрами. Потом вызвали заведующего. А когда принесли младенцев, и Дима впервые их увидел, он словно сошёл с ума.
Мальчики были явно темнокожими. Тёмная кожа, курчавые волосики, выразительные чёрные глаза.
И теперь, сидя одна в палате, со спящими на руках детьми, Лада смотрела в окно и не понимала: почему? как? Она чувствовала, что в её прошлом — разгадка. И что тайна, которая всю жизнь следовала за ней, наконец начала проявляться.
Спустя три недели после родов Лада выписалась из роддома. Никто её не встречал. Ни цветов, ни коляски, ни «добро пожаловать домой». Она шла пешком, неся на груди один свёрток в слинге, а второй — в пледе на руках. Мимо проезжали машины, равнодушные прохожие бросали взгляды — кто с удивлением, кто с осуждением: «ещё одна мать-одиночка, да ещё и с двойней».
Она пришла не «домой» — к тому времени Дима уже сменил замки. Сняла комнату у одинокой старушки на окраине. Та не задавала вопросов, но косилась на детей: не её вроде как, а такие… смугленькие. Лада это чувствовала, но молчала. Её больше не ранили взгляды. После Диминых слов ей будто что-то онемело внутри — словно вырвали кусок души.
Но однажды ночью, когда мальчики уже спали, Лада сидела на полу, держа в руках тот самый кулон с инициалами «Д. С.», который Вера Павловна когда-то передала ей на прощание. Тогда она не придала ему значения, но теперь, глядя на лица своих сыновей, в которых она не видела ни своей внешности, ни — теперь уже точно — отцовской, что-то сжалось в груди.
И тогда она решилась. Она отправилась в архив ЗАГСа.
Сперва её подняли на смех. Мол, «девушка, у вас нет никаких документов — что мы вам искать будем?» Но когда Лада выложила на стол кулон и копию той записки с именем, дежурная женщина, ворчливая, но не совсем чёрствая, притормозила:
— Лада, говорите? И дата примерная? Подождите-ка…
Она ушла вглубь архива и вернулась через полчаса. На руках — пожелтевшая папка.
— В тот день действительно нашли ребёнка. Запись сделана участковым. Указано: девочка славянской внешности. Но… — женщина сдвинула брови. — Через пару недель в той же области был зафиксирован ещё один странный случай. В частной клинике в Подмосковье погибла молодая женщина при родах. По официальным данным — осложнение, кровотечение. Детей спасти не удалось. Но вот интересное: она была женой иностранного дипломата из Экваториальной Африки. И её муж… исчез. Официально — уехал в командировку и больше не появлялся в посольстве.
— Вы думаете, что я… — Лада не могла найти слов.
— Я ничего не думаю. Но фамилия той женщины — была Сибомбе. Даниэла Сибомбе. И на кулоне — «Д. С.», верно?
Всё закружилось. Через интернет Лада попыталась найти хоть какую-то информацию о семье Сибомбе. И спустя несколько бессонных ночей нашла блог старого журналиста, писавшего о коррупции в дипломатических кругах. Там упоминалось, что один из дипломатов — Мбала Сибомбе — исчез после смерти жены, оставив нераскрытые связи с фармацевтической мафией.
И тут Лада вспомнила сон, который виделся ей ещё в беременность — странная женщина в белом, с лицом как будто из её ДНК, протягивавшая ей руки и шептавшая: Я отдала тебя, чтобы ты выжила. Прости.
Лада обратилась в независимую лабораторию ДНК и решила пройти тест, сравнив себя и детей. Результат пришёл через две недели. И он потряс её до глубины души.
Они были её биологическими сыновьями. Полными. Без всяких сомнений. Но в генетике были явные следы африканских корней.
А ещё, в дополнительном отчёте, указывалась редкая мутация, которая встречалась только у определённого племени, обитавшего на границе Конго и Габона. Удивительно, но и у неё самой была эта же мутация. Стало ясно — Даниэла Сибомбе, погибшая при родах почти двадцать лет назад, могла быть её матерью. А сама Лада — возможно, та самая дочь, которую вывезли тайком из частной клиники и подкинули в приют, чтобы скрыть скандал.
Однажды утром ей позвонили из некоего Фонда международных связей. Мужской голос с лёгким акцентом спросил:
— Простите, вы — Лада? Лада Сибомбе?
— Я… Лада, да, но фамилия…
— Мы провели сравнительный анализ по вашему запросу, и… У нас есть основания полагать, что вы действительно биологическая дочь Мбалы Сибомбе. И мы хотим встретиться с вами.
На встречу с представителем фонда Лада шла с дрожью в коленях. Она оставила детей с доброй соседкой и, впервые за долгое время, надела платье. Старое, выцветшее, но аккуратное. В кармане — кулон. В голове — тысячи вопросов.
Мужчина, представившийся как Эрик Нго, был вежлив и говорил на идеальном русском, хотя с явным иностранным акцентом. Они встретились в скромном кафе в центре города.
— Мы искали вас много лет, — сказал он, почти не скрывая волнения. — После смерти Даниэлы, ваша мать, началась настоящая охота. Мбала пытался увезти вас, но его остановили. В стране был переворот. Он тайком передал ребёнка — вас — через третьих лиц, чтобы спрятать в России. Надеялся вернуться. Но… исчез. Его нашли мёртвым два года спустя, в лесу у границы Конго. Мы не знали, что ребёнок выжил. Но теперь мы знаем.
Он достал тонкую кожаную папку и передал Ладе.
— Это документы. Вы — наследница семьи Сибомбе. Не только по крови. Вы имеете право на имущество, счета, но важнее — на свою историю. И… — он замолчал. — Ваши дети — единственные потомки семьи. Вас ищут не только мы. Вам нужно быть осторожной.
— Зачем я кому-то нужна? Простая женщина, мать двоих детей… — прошептала она.
— Вы — не простая. У вас редкая генетическая линия, доступ к политическим связям, которые были у вашего отца. Есть силы, которым выгодно, чтобы вы исчезли. Как исчез ваш отец. Как почти исчезли вы. Но теперь — вы можете не прятаться.
На следующее утро у двери её скромной квартиры появился дипломатический курьер. Он вручил Ладе конверт: приглашение на торжественный приём в посольстве Конго в Москве, где ей должны были официально вручить документы, подтверждающие её происхождение. В конверте — билеты, деньги на наряды, визит в салон красоты, детскую няню на вечер.
Это было как сон.
В день приёма Лада смотрела на себя в зеркало — и не верила. Простая сирота в сиреневом платье с африканскими узорами, волосы уложены, серьги, сияющий взгляд. Она держала своих сыновей за руки, и каждый шаг давался трудно — но она шла уверенно.
Зал в посольстве был наполнен представителями разных стран. Когда её объявили, на мгновение всё затихло. А потом начались аплодисменты. Один из старейшин африканской диаспоры встал и произнёс речь:
— Мы потеряли дочь. Но сегодня она вернулась. Не как слабая сирота, а как женщина, победившая боль и одиночество. Добро пожаловать домой, Лада Сибомбе. Или, как звала тебя мать, — Лумана.
Это имя как будто пробудило что-то в ней. Как будто раскрылся внутренний источник.
После приёма Ладу ждала встреча с человеком, который называл себя другом её отца. Его звали Калеб. Седой, мощный, с пронзительным взглядом. Он вручил ей последнее письмо Мбалы, написанное незадолго до его гибели:
« Моя Лумана, если ты когда-нибудь прочтёшь это, значит, ты выжила. Я не смогу быть рядом, но знай — ты кровь моего сердца и свет, который должен сиять. Прости меня, что не уберёг тебя и твою мать. Но знай: ты — не слабая. В тебе сила двух миров. И когда твои дети вырастут, расскажи им правду. Пусть гордятся своей историей. Пусть не повторят наших ошибок. »
Лада долго плакала той ночью. Но это были другие слёзы — не от боли, а от освобождения.
С тех пор многое изменилось. Она нашла хорошую работу — ей помогли с фондом образования. Снимала квартиру получше, наняла няню. Бывший муж пытался однажды объявиться — якобы «понял всё» и «готов принять детей».
Но Лада лишь усмехнулась:
— Они тебе не нужны были, когда ты считал их « не твоими ». А теперь — слишком поздно. Уходи.
Годы спустя её сыновья, став подростками, стояли на сцене, читая стихи на двух языках — русском и лингала. Один мечтал стать врачом, другой — историком. А их мать сидела в зале, держа кулон на груди, и знала: теперь она не просто Лада. Она — Лумана Сибомбе, женщина, пережившая одиночество, предательство, но сохранившая достоинство. И — подарившая миру двух сильных мальчиков, в которых смешались два континента.
