Любящая жена нянчилась за хворым мужем, пока не услышала его диалог с матерью.
Промозглый осенний ветер гнал по деревенской улице желтые листья, когда Алина сошла с автобуса. Её ноги ныли после долгой дороги, а на сердце лежал тяжелый камень — прощание с дедом далось непросто.
Она едва успела сделать несколько шагов от остановки, как услышала знакомый, слегка хриплый голос: «Алинушка, родная, как съездила?»
Нина Петровна, местная фельдшерица, спешила к ней, махая руками. Полноватая женщина в потёртом медицинском халате поверх теплого свитера была одной из немногих, кто в этой деревне мог понять и поддержать Алину.
Хотя её муж, Павел, недолюбливал медработницу и постоянно подкалывал насчёт её профессионализма, называя её «деревенской знахаркой», сама Алина относилась к Нине Петровне с теплотой и доверием.
«Более или менее, Нина Петровна», – вздохнула Алина, замедляя шаг. Ей не хотелось говорить о поездке, но она знала, что разговор неизбежен. «Только вот с дедушкой так и не удалось помириться перед его кончиной. Унёс обиду с собой…»
«Да-а, девочка моя, – покачала головой фельдшерица, поправляя выбившуюся из-под шапочки седую прядь. – Твой дед был человеком строптивым, гордым. С таким характером даже захоти – не всегда получится помириться. Царствие ему небесное». После паузы она обеспокоенно спросила: «А как там твой благоверный? Всё ещё болеет?»
Алина снова глубоко вздохнула, теребя ручку своей потрёпанной сумки: «Лежит без сил. Ни аппетита, ни энергии. Мы обошли всех врачей – никто не может помочь. Он уже начал готовиться к худшему… Говорит, чувствует, что время его вышло».
«Да какой же это больной!» – неожиданно фыркнула Нина Петровна, и в её глазах блеснуло возмущение. «Великий актёр в твоём Павлушке явно просыпается! Такое представление разыгрывает – самому Станиславскому позавидовать можно было бы!»
«Зачем вы так? – опечалилась Алина, хотя где-то глубоко внутри сомнения уже начали закрадываться. – Паша действительно страдает. Как он может быть виноват, если врачи не находят диагноз?»
«Эх, молодая… – Фельдшерица махнула рукой. – Врачи потому и не видят ничего, что искать нечего. Но ты сама всё поймёшь», – многозначительно бросила она, окинув Алину взглядом, и скрылась в переулке, оставив девушку в водовороте тревожных мыслей.
Домой идти не было никакого желания. Алина направилась к реке, присела на поваленное дерево, которое местные жители использовали как импровизированную скамейку. Перед глазами всплыла сцена их прощания перед её отъездом на похороны.
Павел, услышав о её намерении уехать, театрально вздохнул, прикрыв глаза тонкой, словно восковой, рукой:
«Конечно, езжай, дорогая. Я всё понимаю… Только учти, наследство на дороге не валяется. Когда я умру, на мои похороны денег всё равно не найдётся».
Теперь эти слова горчили на душе. Алина вспоминала, как всё начиналось. После окончания музыкального училища она категорически отказалась продолжать карьеру скрипачки, вопреки всем надеждам деда.
«Никогда больше этот инструмент в руки не возьму!» – заявила она тогда, положив перед ним красный диплом и любимую скрипку, которую он подарил ей в двенадцать лет.
«Как это – не возьмёшь?» – дед побагровел от гнева, его руки, огрубевшие от тяжелого труда, сжались в кулаки. «Я всю жизнь посвятил, чтобы ты стала музыкантом! Или теперь коровам хвосты крутить будешь?»
«Лучше коровам хвосты крутить, чем на скрипке играть!» – выпалила она и тут же…..
…и тут же пожалела о сказанном. Губы деда задрожали, он отвернулся, чтобы она не увидела, как его глаза наполняются слезами. С тех пор они почти не разговаривали. Он не пришёл на её свадьбу с Павлом. Не интересовался её жизнью. А теперь — его больше нет.
Алина уткнулась лицом в ладони. Осенний ветер трепал её волосы, щёки обжигал сырой холод. В груди ныло, словно кто-то вложил туда камень. Но холоднее всего было от мыслей о доме. О Павле.
Она всё отдавала ему. Уход за ним стал её жизнью. Бесконечные компрессы, бульоны, бессонные ночи — всё ради любимого человека, который день ото дня таял на глазах. Он почти не вставал, говорил, что умирает. Алина верила. Но теперь, после слов Нины Петровны, в ней зародилось нечто похожее на сомнение. И это сомнение жгло.
Когда она подошла к дому, уже начинало темнеть. За окном кухни мерцал слабый свет. Алина тихо отворила дверь, стараясь не стучать подошвами. В доме стояла странная тишина. Обычно Павел звал её чуть ли не с порога: то воды подать, то одеяло поправить, то просто посидеть рядом. Сейчас же — ни звука.
Она прошла в спальню. Кровать была пуста.
Сердце ухнуло в пятки.
— Паша? — окликнула она дрожащим голосом.
Ответа не было. Только в глубине дома слышались какие-то приглушённые голоса.
Она пошла на звук. Голоса становились всё отчетливей. Мужской и женский. Один — голос Павла, уверенный, живой, без хрипов и слабости. Второй — голос его матери, Анны Сергеевны, властной, ехидной, которую Алина не переносила.
Она остановилась за приоткрытой дверью в гостиную. Оттуда доносился отчётливый разговор.
— Ну что, мам, подольше бы она в деревне задержалась. Надоело уже лежать и прикидываться. — Павел рассмеялся. Его голос звучал здорово, звонко.
— Потерпи ещё немного, сынок. Такая удобная у тебя жена! И кормит, и поит, и под тебя бегает, а ты лежи да дыши ровно. Поверит в любую ерунду, — ответила мать с лёгкой усмешкой.
— Слушай, а ты видела, сколько денег она на лекарства спустила? А эти витамины за пять тысяч? Ха! Баба золотая! Только бы не прозрела раньше времени.
— Не прозреет. У таких, как она, совесть до мозга костей. Будет до последнего у горшка стоять, а ты тем временем силы «восстанавливай». Главное — побольше жалостливых вздохов, — добавила мать и хмыкнула. — Я ведь говорила тебе: бери ту, что жалеть умеет. Вот и пригодилось.
У Алины перед глазами всё поплыло. Казалось, пол ушёл из-под ног. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и не верила своим ушам. В груди нарастал жар, в висках стучала кровь. Её держали за дуру. Месяцами! Она кормила, лечила, ночами не спала, а он…
Они оба.
Она отступила на шаг, стараясь не издать ни звука. Надо было выбрать — ворваться с криком и устроить скандал или… замереть. Подумать. Переварить.
Она выбрала второе. Тихо вышла из дома. Сердце било в груди как бешеное. За порогом она остановилась, глотая слёзы. Уходить сейчас? Устроить сцену?
Нет. Это будет слишком легко для них. Алина знала — для таких, как Павел и его мать, прямое противостояние — всего лишь временная помеха. Она хотела сделать так, чтобы им стало по-настоящему плохо. Без истерик. Без скандалов.
Тихо, методично.
Сев на крыльцо, она достала телефон и нашла номер нотариуса деда. Тот недавно говорил, что завещание было составлено — но что-то её тогда остановило от подробностей. Сейчас она была готова.
— Алло, здравствуйте. Это Алина Руднева, внучка Алексея Сергеевича. Я хотела бы узнать детали его завещания… Да, сейчас, если можно. Очень срочно.
Она выключила звонок с холодной решимостью в глазах. Затем медленно встала и вернулась в дом. Павел и его мать уже обсуждали, что «надо бы поехать отдохнуть на юг, пока не похолодало совсем».
Она вошла в гостиную, как ни в чём не бывало, с улыбкой на лице:
— О, вы уже и не болеете, Паша? Как хорошо. А я волновалась.
Он дёрнулся, заметив её. Мать его замерла.
— Что ты… я… просто силы немного вернулись…
— Конечно, — кивнула Алина, подходя ближе. — А я тут подумала. Может, и мне отдохнуть? На недельку. Дед завещал мне кое-что. Вот и разберусь, раз уж всё равно ты почти здоров.
Она смотрела на них так, как смотрят врачи на микробов под стеклом. Спокойно. Холодно. С превосходством.
— Ты что хочешь сказать?.. — начал Павел, но она перебила:
— Я хочу сказать, что ты можешь теперь сам наливать себе воду. И искать, кто будет подносить тебе подушку. А я, пожалуй, займусь своей жизнью. Без вас.
И, не дожидаясь ответа, повернулась к двери.
За спиной она услышала, как Анна Сергеевна шепчет: «Вот дура, всё-таки прозрела…»
Но это уже не имело значения. Впереди была новая глава. И начиналась она не с жалости, а с достоинства.
тут же пожалела о сказанном. В глазах деда что-то оборвалось. Он молча отвернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из дома. С тех пор они почти не разговаривали. А теперь уже и не поговорят…
Алина вытерла слезу, тихо встала и направилась домой. Сердце сжималось от тяжести воспоминаний и тревожного предчувствия. Что-то не давало ей покоя — не слова Нины Петровны, не усталость, не скорбь по деду, а что-то иное, неясное, затаённое.
Когда она открыла скрипучую калитку и вошла во двор, было уже темно. Дом выглядел, как обычно, — чуть покосившийся, но уютный. В окне тускло светила лампа. Она постучала по раме, чтобы предупредить, что вернулась. Ответа не последовало. Странно.
Внутри пахло лекарствами и мятным чаем. Павел лежал в кровати — с полуприкрытыми глазами, лицо бледное, почти прозрачное. Услышал шаги и слабо протянул:
— Алинка… наконец-то ты дома… Как… дед?
— Умер, — коротко сказала она, не подходя ближе. — Всё прошло спокойно. Долго не мучился.
Павел закрыл глаза, будто тоже скорбел. Алина подошла, поправила одеяло. Он был холоден, но не настолько, чтобы вызывать тревогу. Его «болезнь» всегда оставалась без диагноза, как будто всё происходящее — театральная постановка. И вдруг… Она вспомнила, как он за день до её отъезда сам себе измерял давление — а ведь при ней всегда утверждал, что у него нет на это сил.
Она поднялась и пошла в кухню — нужно было приготовить что-то тёплое. Вдруг из приоткрытой двери спальни раздался еле слышный голос. Павел говорил по телефону. Она замерла.
— …Да не переживай ты, мам, — шептал он. — Конечно, прикидываюсь. А как иначе? Уйдёт она — и кто меня будет содержать? Пока не поймёт, что я просто прикидываюсь — всё нормально. А потом… потом выкрутимся. Она ж дура, всё верит… Главное — не перегнуть палку.
Алина окаменела. Слова вонзались в уши, как иглы. Она стояла, прижавшись к стене, не веря услышанному. «Прикидывается? Я — дура? Содержу?» В голове всплывали фрагменты — его «приступы», его жалобы, постоянные просьбы что-то подать, приготовить, сходить в аптеку… Она ночами не спала, сидела у его постели, плакала от бессилия, когда врачи разводили руками.
И вот — всё оказалось ложью.
Стиснув зубы, она шагнула в комнату. Павел, услышав скрип половиц, резко сбросил телефон под подушку и снова изобразил страдальца:
— Алинка… воды бы… совсем плохо…
Она смотрела на него с холодным выражением.
— Плохо, говоришь? Может, от лжи сердце прихватило?
Он открыл глаза — и в его взгляде на мгновение мелькнул страх.
— Что ты… что ты такое говоришь?
— Я всё слышала. Про маму. Про то, как я «дура». Про то, как ты играешь в больного.
Он сел на кровати, сбросив с себя плед. Вид у него был уже не страдальческий, а растерянный.
— Это ты не так поняла… Я просто пошутил…
— Шутки твои, Паша, уже слишком дорого мне обходятся. И здоровьем, и совестью. И жизнью. Знаешь что? — она выпрямилась. — А я ухожу. Хватит. Мне не нужен актёр в собственной постели.
Он вскочил, вдруг вполне бодро, но оступился и сел обратно. Кажется, не ожидал, что она скажет это всерьёз.
— Алина, ты не можешь! Я… Я без тебя пропаду!
— Вот и проверим, действительно ли ты болен. Если через неделю сам встанешь в магазин — значит, фельдшерица была права. Если нет… Ну, значит, по делам.
Она молча собрала вещи, не забыла и скрипку, покрытую пылью. Уходя, почувствовала, как груз с души постепенно спадает. Она не знала, что будет дальше — но одно знала точно: она больше не будет жить в лжи.
