« Меня бросила родная мама у дверей чужой квартиры. Спустя 25 лет она нанялась ко мне уборщицей по хозяйству, не зная, что я та самая дочь.
— Кто такой ребёнок без корней? Никто. Призрак, который случайно обрёл телесную оболочку.
— Значит, ты всегда ощущала себя призраком? — спросил Михаил, помешивая кофе в моей стильной кухне.
Я взглянула на него — моего единственного друга, который знал всю правду. Человека, который помог мне отыскать её. Ту, что выносила меня и выбросила из своей жизни, словно ненужный черновик.
Мой первый крик не тронул её сердце. В памяти приёмных родителей сохранилась только записка, прикреплённая булавкой к дешёвому одеяльцу: «Простите». Одно слово — всё, что я получила от женщины, называвшей себя моей матерью.
Людмила Петровна и Геннадий Сергеевич — пожилая бездетная пара — обнаружили меня ранним октябрьским утром.
Открыли дверь и увидели свёрток. Живой, плачущий. Им хватило совести не отдать меня в детский дом, но не хватило любви принять как свою.
— Ты в нашем доме, Александра, но помни — мы тебе чужие, а ты нам. Мы просто исполняем свой человеческий долг, — повторяла Людмила Петровна каждый год в день, когда нашли меня.
Их квартира стала моей клеткой. Мне выделили угол в коридоре, где стояла раскладушка. Я ела отдельно
— после них, доедая остывшие остатки.
Одежда — с барахолки, всегда на два размера больше. «Вырастешь — будет впору», — объясняла приёмная мать. Вот только к тому времени, когда одежда начинала подходить, она уже разваливалась.
В школе я была изгоем. «Подкидыш», «бродяжка», «безродная» — шептались одноклассники.
Я не плакала. Зачем? Я копила. Копила силу, ярость, решимость. Каждый толчок, каждая насмешка, каждый холодный взгляд — всё становилось топливом.
В тринадцать я начала подрабатывать — раздавала листовки, выгуливала собак. Деньги прятала в щель между половицами. Людмила Петровна нашла их однажды, когда мыла пол.
— Воруешь? — спросила она, держа мятые купюры. — Я так и знала, яблоко от яблони…
— Это мои, заработанные, — ответила я.
Она бросила деньги на стол.
— Тогда платить будешь. За проживание, еду. Ты уже большая.
В пятнадцать я уже трудилась каждую свободную минуту от школы. В семнадцать поступила в университет в другом городе.
Уезжала я с одним рюкзаком и коробкой, где лежало единственное, что связывало меня с моей историей
— моя новорожденная фотография, которую сделала медсестра перед тем, как неизвестная мать забрала меня из роддома.
— Она не любила тебя, Саша, — сказала приёмная мать на прощание. — И мы тоже. Но мы хотя бы были честными.
В общежитии я жила в комнате с тремя соседками. Питалась лапшой быстрого приготовления. Училась до одурения — только на отлично, только на стипендию.
Ночами работала в круглосуточном магазине. Однокурсники смеялись над моей потрёпанной одеждой. Я не слышала их. Я слышала только внутренний голос: «Я найду её. Я покажу ей, кого она выбросила».
Нет ничего хуже чувства ненужности. Оно проникает под кожу…
