— Лен, ты с ума сошла? У нас своя только родилась! — Алексей раздраженно захлопнул дверцу шкафа. — Какое еще усыновление?
Елена стояла у окна, разглядывая серый февральский день. Роддом находился на окраине их небольшого городка, и из окна палаты открывался вид на унылые пятиэтажки и голые ветви деревьев.
— Ты не видел его, Леш. Такой маленький… Три месяца всего, а уже никому не нужен, — она обхватила плечи руками, словно пытаясь согреться.
Это случилось неделю назад. Елена уже готовилась к выписке с маленькой Дашей, когда услышала детский плач из соседней палаты. Плач был какой-то особенный — надрывный, безнадежный. Словно ребенок уже знал, что его никто не услышит.
— От него мать отказалась прямо в роддоме, — тихо сказала пожилая медсестра Надежда Петровна, заметив интерес Елены. — Ванечка. Здоровенький, просто никому не нужный.
С того дня что-то надломилось в душе у Елены. Она не могла спокойно смотреть на свою спящую Дашеньку, представляя, как в соседней палате лежит такой же малыш, только без мамы. Без ласковых слов, без нежных прикосновений, без любви.
— Леш, давай хотя бы узнаем про документы? Просто узнаем, — Елена повернулась к мужу. — Может, это знак какой-то? Что мы можем помочь…
— Знак? — Алексей невесело усмехнулся. — Знак того, что ты после родов не в себе. У нас ипотека, Лен. Квартира однокомнатная. Я один работаю. Какой еще ребенок?
— Мы справимся, — упрямо сказала Елена. — Я через полгода в школу вернусь, у меня высшая категория…
— Ага, — перебил Алексей. — А пока что будешь сидеть с двумя младенцами. Одновременно. Ты представляешь, что это такое?
В коридоре послышались шаги, и в палату заглянула Виктория — школьная подруга Елены, пришедшая проведать роженицу.
— О, семейный совет? — она окинула взглядом напряженные лица супругов. — Что случилось?
— Лена с ума сошла, — буркнул Алексей. — Хочет взять второго ребенка. Прямо сейчас.
— Какого второго? — не поняла Вика, присаживаясь на край кровати.
— Тут мальчик есть… отказной, — Елена почувствовала, как предательски дрожит голос. — Ванечка. Три месяца ему.
Виктория присвистнула: — Вот это поворот! А что врачи говорят?
— Да ничего пока, — Елена покосилась на мужа. — Мы еще не узнавали. Леша против.
— Естественно против! — взорвался Алексей. — Потому что хоть один человек в этой семье должен мыслить здраво! У нас своя дочь новорожденная, мы с ней-то толком не разобрались, куда еще одного?
В его голосе звучала не только злость, но и страх. Страх перед огромной ответственностью, перед неизвестностью, перед возможными проблемами.
— Леш, ты присядь, — мягко сказала Виктория. — Давайте спокойно поговорим.
Он опустился на стул, провел рукой по лицу: — О чем тут говорить? Это же безумие.
— Почему безумие? — Вика пожала плечами. — Люди и не такое преодолевают. Вон у моей коллеги трое приемных, и ничего — живут, радуются.
— У твоей коллеги муж бизнесмен, если я не ошибаюсь, — желчно заметил Алексей. — А я простой инженер. И квартира у нас не трешка, а однушка в хрущевке.
— Квартирный вопрос решаемый, — задумчиво протянула Вика. — Можно материнский капитал использовать…
— Вик, ты тоже с ума сошла? — Алексей встал. — Какой материнский капитал? Какие приемные дети? У нас своя дочь только родилась! Мы должны все силы ей отдавать, а не распыляться!
В этот момент заплакала Даша. Елена бросилась к кроватке, осторожно взяла дочку на руки. Малышка почти сразу успокоилась, уткнувшись носиком в мамино плечо.
— Вот! — Алексей показал на них рукой. — Вот твоя главная забота, Лен. А ты о каких-то чужих детях думаешь…
— Они не чужие, — тихо сказала Елена, покачивая дочку. — Они ничьи. В этом вся разница.
В палате повисла тяжелая тишина. Было слышно только сопение маленькой Даши и приглушенные голоса в коридоре.
— Леш, — наконец произнесла Виктория. — А давай просто сходим, посмотрим на мальчика? Ты же даже не видел его.
— Зачем? — устало спросил Алексей. — Чтобы потом еще тяжелее было отказаться от этой безумной идеи?
— Затем, что твоя жена уже увидела, — спокойно ответила Вика. — И ты должен понять, что она чувствует. Иначе этот разговор будет вечно вас мучить.
Алексей долго молчал, глядя в окно. Потом медленно кивнул: — Ладно. Давайте посмотрим. Но это ничего не значит, слышишь, Лен? Это не обещание.
— Конечно, — быстро согласилась Елена. — Просто посмотрим.
Они оставили Дашу с Викторией и пошли в соседнее отделение. Пожилая медсестра Надежда Петровна, увидев их, понимающе улыбнулась: — К Ванечке? Сейчас, минутку.
Она скрылась за дверью и вскоре вынесла сверток. Маленький, беспомощный комочек с едва заметными темными волосиками на макушке
Малыш тихо посапывал, свернувшись клубочком. Он не заплакал, не закапризничал — будто уже привык к одиночеству, будто боялся снова быть обнажённым перед миром.
Алексей смотрел на него сдержанно, настороженно. Не подходил сразу. Его глаза искали изъяны: может, ребёнок болен? Может, дефект? Может, на лице написано что-то такое, что сразу всё станет ясно — «не наш»?
Но лицо было обычным. Крохотным, удивительно спокойным. Губы чуть приоткрыты, ресницы длинные, пушистые. И — Елена это сразу заметила — между бровями легкая морщинка. Точно такая же, как у Алексея, когда тот сосредоточен.
— Это он? — спросил Алексей тихо.
— Он, — кивнула медсестра.
Он приблизился. Наклонился. Малыш чуть шевельнулся и выпустил тонкий вздох. Алексей замер. Его рука потянулась было к ребёнку, но он отдёрнул её, словно обжёгся.
— Хочешь подержать? — спросила Елена, держа сверток крепче. — Не бойся. Он не кусается.
— Я не боюсь, — буркнул Алексей. Но голос был глухой.
— Возьми. Просто на минутку.
Он протянул руки, неуверенно, почти чужеродно. Ванечка оказался легче, чем он ожидал. Теплый, хрупкий, удивительно живой. Его сердце бешено колотилось — не у младенца, а у взрослого мужчины, у того самого, кто только что кричал про ипотеку и безумие.
— И что теперь? — почти шепотом спросил он. — Я вот держу его. И что?
— Ничего, — мягко сказала Елена. — Просто держишь.
Алексей посмотрел на неё. В её глазах не было давления, только тёплая, терпеливая тишина. Он снова посмотрел на малыша, который, кажется, даже улыбнулся во сне.
— Он пахнет… как наша Даша, — пробормотал Алексей.
— Потому что они одинаковые, Леш. Только у неё есть мы. А у него — никого.
Он постоял ещё немного. Потом аккуратно вернул ребёнка в руки медсестре. Помолчал. Подумал. И, наконец, выдохнул:
— Хорошо. Давайте узнаем, что нужно. Только без фанатизма, Лен. Если что — мы можем отказаться. Слышишь?
— Слышу, — сказала Елена, сжимая его руку. — Но ты уже не откажешься.
И она была права.
Малыш тихо посапывал, свернувшись клубочком. Он не заплакал, не закапризничал — будто уже привык к одиночеству, будто боялся снова быть обнажённым перед миром.
Алексей смотрел на него сдержанно, настороженно. Не подходил сразу. Его глаза искали изъяны: может, ребёнок болен? Может, дефект? Может, на лице написано что-то такое, что сразу всё станет ясно — «не наш»?
Но лицо было обычным. Крохотным, удивительно спокойным. Губы чуть приоткрыты, ресницы длинные, пушистые. И — Елена это сразу заметила — между бровями легкая морщинка. Точно такая же, как у Алексея, когда тот сосредоточен.
— Это он? — спросил Алексей тихо.
— Он, — кивнула медсестра.
Он приблизился. Наклонился. Малыш чуть шевельнулся и выпустил тонкий вздох. Алексей замер. Его рука потянулась было к ребёнку, но он отдёрнул её, словно обжёгся.
— Хочешь подержать? — спросила Елена, держа сверток крепче. — Не бойся. Он не кусается.
— Я не боюсь, — буркнул Алексей. Но голос был глухой.
— Возьми. Просто на минутку.
Он протянул руки, неуверенно, почти чужеродно. Ванечка оказался легче, чем он ожидал. Теплый, хрупкий, удивительно живой. Его сердце бешено колотилось — не у младенца, а у взрослого мужчины, у того самого, кто только что кричал про ипотеку и безумие.
— И что теперь? — почти шепотом спросил он. — Я вот держу его. И что?
— Ничего, — мягко сказала Елена. — Просто держишь.
Алексей посмотрел на неё. В её глазах не было давления, только тёплая, терпеливая тишина. Он снова посмотрел на малыша, который, кажется, даже улыбнулся во сне.
— Он пахнет… как наша Даша, — пробормотал Алексей.
— Потому что они одинаковые, Леш. Только у неё есть мы. А у него — никого.
Он постоял ещё немного. Потом аккуратно вернул ребёнка в руки медсестре. Помолчал. Подумал. И, наконец, выдохнул:
— Хорошо. Давайте узнаем, что нужно. Только без фанатизма, Лен. Если что — мы можем отказаться. Слышишь?
— Слышу, — сказала Елена, сжимая его руку. — Но ты уже не откажешься.
И она была права.
Хочешь, я продолжу эту историю до взрослой жизни Ванечки и расскажу, как изменилась их семья?
Через две недели они сидели в кабинете у заведующей опеки. Елена держала Дашу в переноске, Алексей перебирал справки: медицинские заключения, копии паспортов, характеристика с места работы. Все как во сне, будто это происходило не с ними, а с какими-то другими людьми, с кем-то из телевизора.
— Вы понимаете, что берёте на себя ответственность? — строго спросила заведующая, листая документы. — Это не игрушка. Это ребёнок. С отказным уже есть психологическая травма. А у вас — только родилась дочь. Уверены, что потянете?
— Не уверены, — честно сказал Алексей. — Но и пройти мимо не можем.
Женщина удивлённо посмотрела на него поверх очков. На мгновение в её глазах мелькнуло уважение.
— Ладно. Тогда запустим процесс. Он долгий, сразу предупреждаю. Вас будут проверять, и не один раз. Готовьтесь, что просто не будет.
— Мы уже готовы, — тихо сказала Елена.
Первые месяцы были тяжёлыми. Ванечку забрали не сразу — сначала временная опека, затем домашнее наблюдение, суд. Алексей сдержанно выполнял все инструкции, не позволяя себе ни радости, ни страха. Он будто закрылся на замок, чтобы не привязаться раньше времени.
Но ребёнок менял всё. Тихо, упрямо, как вода, точащая камень. Ванечка не был требовательным — он редко плакал, удивительно быстро адаптировался к дому. Елена всё чаще ловила себя на том, что засыпает не с Дашей, а с двумя детьми на груди — один слева, другой справа, как близнецы. Алексей сначала вздыхал, потом приносил плед, чтобы укрыть их всех.
Однажды он пришёл домой уставший, в грязной куртке после сложной командировки. Дети уже спали. Он присел на край дивана, посмотрел на них и вдруг сказал:
— Я сегодня видел отца, который вёз сына в интернат. Пятилетнего. На автобусе. Пацан всё время смотрел в окно. И молчал. А отец даже не обернулся.
— И? — спросила Елена, глядя на мужа из кухни.
— И я понял, что не смогу. Даже если будет тяжело. Даже если потом снова ипотека, снова усталость. Я не смогу его не любить.
Через год семья переехала в двухкомнатную квартиру. Бабушка с маминой стороны продала деревенский дом и отдала часть денег на взнос. Алексей устроился на новую работу — тяжелее, но с надбавкой. Елена вернулась в школу, детей днем водила няня, по вечерам — чередовались.
Ванечка рос тихим и наблюдательным. Он не стремился к вниманию, но крепко держался за семью. Дашу он обожал — бежал к ней при каждом плаче, делился игрушками, гладил по голове. Она тоже тянулась к нему, как к родному брату, как будто знала с самого рождения, что он свой.
На втором дне рождения Ванечки Елена принесла большой торт. Алексей посадил сына на плечи.
