Анюта осторожно выглянула из-за двери. Коридор тянулся бледной полоской света от дежурной лампы у лестницы. Было тихо, слышалось только редкое шуршание простыней и ровное дыхание других детей за закрытыми дверями. Девочка задержала дыхание, вслушиваясь: никого. Тогда она, почти не касаясь пола, скользнула по холодным плиткам до выхода и обеими руками потянула тяжёлую дверь. Замок щёлкнул, но не открылся. Безнадёжно подёргав ручку, Анюта вздохнула и медленно пошла обратно в спальню.
В комнате пахло пылью, старым бельём и чем-то сладким — вряд ли это были настоящие конфеты, скорее всего, у кого-то из малышей снова прорезались зубы, и им дали сироп. Света, её подруга, лежала на верхней койке и не спала. Она приподнялась на локтях и шепотом спросила:
— Закрыто?
Анюта кивнула, села на кровать и потерла глаза.
— Да, как всегда. Придётся через окно.
Света тут же соскочила с кровати, тихо как кошка. Хотя был тихий час, и по правилам никто не должен был вставать, почти все дети давно уже научились просто лежать неподвижно, делая вид, что спят. Только самые маленькие действительно спали. Остальные — ждали, мечтали, скучали.
— Подожди! — прошептала Света и схватила Аню за руку. — Не лезь через окно. Там уже один мальчик ногу порезал — до сих пор с гипсом. Я покажу тебе, где есть чёрный ход. Там обычно ходят нянечки и воспитатели. Если повезёт — никто не заметит.
Анюта покачала головой:
— Не надо, Свет. Лучше просто расскажи, как туда пройти. Если кто-то тебя увидит — опять будут на тебя кричать. Из-за меня.
Света махнула рукой с неожиданной для её возраста взрослостью, как будто уже давно свыклась с тем, что взрослые несправедливы.
— Да ну. Я тебе даже завидую, представляешь? Пусть у тебя мама умерла… но она была. Она любила тебя. У тебя есть воспоминания, фотографии… тепло. А у меня? Меня ещё в роддоме оставили. Никто даже имени не дал. Всё, что у меня есть — это эта кровать и шкафчик с номером. И ты. Пойдём, я покажу, где выход. Всё будет нормально.
Они осторожно перебежали коридор. Света знала каждый поворот, каждую скрипящую доску, каждую тень. Она указала на неприметную дверь с облупленной краской:
— Вот здесь. Только тише. Дальше будет спуск — старая лестница, под ней склад. Через него можно выйти во двор, а потом — через дырку в заборе. Главное — не шуми.
— Спасибо. Думаешь, я успею вернуться до конца тихого часа?
Света покачала головой:
— Вряд ли. Это далеко. Опять будут ругаться. Скажут, что сбежала. Будут искать.
— Я знаю, — вздохнула Анюта, опуская голову. — Но я сегодня вообще не хочу возвращаться. Мне мама приснилась. Стояла у окна, улыбалась, что-то пыталась сказать, но губы её были беззвучны, как в немом кино. Я проснулась — а в груди такое чувство… как будто зовёт. Я просто хочу посидеть у неё. Рядом. Тихо.
Света кивнула. В её глазах промелькнула тень понимания, не по-детски глубокого.
— Как только воспитатели поймут, что тебя нет, сразу начнут искать. Но они знают, где ты будешь. Наверняка уже не в первый раз. Я постараюсь прикрыть тебя. Скажу, что ты в туалете, или что тебе стало плохо. Может, поверят.
Анюта не выдержала и быстро обняла Свету. Обняла крепко, по-настоящему. Не как дети, которые просто касаются плечами, а как человек, который знает, как важно, чтобы рядом был кто-то родной, пусть и не по крови.
— Спасибо тебе. Без тебя я бы тут не выжила.
Света улыбнулась грустно, но с достоинством. Её глаза смотрели прямо, не прятались.
— Выжила бы. Все выживают. Мы все здесь учимся — выживать. Другого выбора у нас нет.
На мгновение воцарилась тишина. Где-то вдалеке скрипнула дверь, затем — затихла. Девочки переглянулись, и Света шепнула:
— Иди уже. Пока никто не заметил.
Анюта кивнула, ещё раз взглянула на подругу, словно запоминая черты её лица, и скользнула в сторону чёрного выхода. Шаги её были бесшумны, движения быстры и отточены. За эти месяцы она многому научилась.
Света осталась стоять у двери, прислушиваясь. Где-то на втором этаже тихо заплакал малыш, но никто не пришёл — воспитатели тоже спали в ординаторской, вымотанные до предела.
И только в глубине сердца, там, где уже давно не горело настоящее тепло, Света почувствовала — как же невыносимо страшно быть всё время нужной только тем, кто тоже потерян.
Анюта выскользнула через чёрный ход, как ей показала Света. За дверью воздух был прохладным, влажным. Над приютом нависли серые облака, и в густом воздухе чувствовалось что-то тревожное, как перед грозой. Во дворе было пусто. Песочница, вечно ржавая качеля, скамейка со сломанной доской — всё это казалось вымершим, как декорации к забытому спектаклю.
Она прошла по тропинке вдоль здания, потом нырнула за угол, проскользнула через дыру в проволочном заборе — та же дыра, что год назад оставалась единственным выходом для всех, кто мечтал сбежать хотя бы на пару часов. Путь к кладбищу был знаком. Сначала узкий просёлок, потом поле, заросшее лопухами и бурьяном, потом железнодорожный переезд, где никто уже давно не ждал поезда. Дальше — холм, за которым начинались ворота старого кладбища.
Анюта шла быстро. Сердце стучало. Но не от страха — от чего-то другого. От чего-то, что нельзя было объяснить словами. Её звали туда — не голосом, не зовом, а памятью, запахом духов мамы, прикосновением к щеке, которое иногда казалось почти настоящим, особенно ночью, когда она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
На кладбище было тихо. Даже ветер, казалось, здесь затихал, уступая место забвению. Деревья склонялись над могилами, обнимая их кронами. Сухие листья шуршали под ногами. Девочка шла вдоль могил, считывая фамилии, всматриваясь в портреты, как будто искала кого-то живого среди мёртвых.
Мамина могила была в конце аллеи, у старой липы. Маленький, уже выцветший портрет — мама смеётся, держит Анюту на руках, а рядом в углу фото стоит — отец. Только он никогда не приходил. Он исчез сразу после похорон, как будто смерть жены стала для него разрешением исчезнуть навсегда.
Анюта опустилась на колени. Коснулась прохладного камня. Пальцы её дрожали, но не от холода.
— Мама… я пришла… — прошептала она. — Я знаю, ты звала. Ты снилась мне. Я чувствовала. Только скажи — что ты хотела? Что мне делать?
В ответ — тишина. Но в ней было нечто. Как будто воздух стал гуще, как будто из самой земли шёл ответ — не словами, а присутствием.
Анюта закрыла глаза. В голове зазвучал голос — мягкий, знакомый, чуть охрипший от вечного смеха:
«Не бойся, Анюта. Ты сильная. Но не держись за прошлое. Живи. Прости. И береги своё сердце».
Девочка распахнула глаза. Никого. Только дрожащие листья на деревьях, да лёгкое движение воздуха, ласкающее щёку.
И вдруг кто-то кашлянул.
Анюта резко обернулась. У другого конца аллеи стояла женщина. В длинном чёрном пальто, с платком на голове, с тележкой на колёсиках. Она не выглядела страшной, скорее усталой. Женщина посмотрела на Анюту, потом кивнула:
— Ты из приюта, да? Часто приходишь. Всё одна и одна. Это твоя мама?
Анюта поднялась, немного смущённая, но не испугалась. Женщина была старая, глаза у неё — тёплые, будто из другого времени.
— Да… Мама. Я хотела с ней поговорить.
Старушка кивнула, подошла ближе, поставила тележку у соседней могилы, аккуратно сняла пластиковые цветы, вытерла камень.
— Я тоже часто говорю со своим мужем. Его нет уже пятнадцать лет. Но я с ним живу. Здесь. — Она коснулась груди. — А ты не бойся. Люди не умирают совсем. Только тела. Главное — не забывать. И жить дальше, как они бы хотели.
Она помолчала, посмотрела на фотографию мамы:
— Хорошая у тебя мама. Улыбчивая. Любила тебя сильно. А ты очень на неё похожа. Глазами. А взгляд у тебя взрослый. Ты ведь уже многое поняла, да?
Анюта кивнула. В горле стоял ком. Она чувствовала, как глаза наполняются слезами, но сдерживалась.
— Я просто… боюсь забыть, как она пахла. Как голос звучал. Иногда — уже не помню.
Женщина обняла её мягко, как будто она была её собственной внучкой.
— Не бойся. Всё, что по-настоящему важно — не забывается. Даже если кажется, что забыла — оно вернётся. Через сны. Через запах. Через музыку. Через кого-то, кто будет рядом.
Анюта стояла молча. Потом, неожиданно для себя, прижалась к старушке, как к маме. И впервые за долгое время — позволила себе плакать. Без страха. Без стыда. Просто — плакать.
Старушка не спешила. Дала ей выплакаться. Потом аккуратно вытерла щёки девочки рукавом пальто и сказала:
— А теперь иди. Там, в приюте, есть девочка, которая тебя ждёт. Ты для неё — семья. Понимаешь? А мы, взрослые, всегда где-то рядом. Просто уже — по-другому.
Анюта кивнула, встала, ещё раз взглянула на мамино фото, прошептала:
— Я вернусь. Спасибо тебе.
И пошла обратно — не торопясь, но уверенно. Сердце её было всё ещё тяжёлым, но в нём появилось что-то новое. Сила. Или надежда.
Когда Анюта подошла к дыре в заборе, день уже клонился к вечеру. Небо потемнело — тучи, наконец, сорвались на землю тонким моросящим дождём, тихим и назойливым, как шёпот. Она перелезла через прореху, быстро проскользнула вдоль стены, стараясь не попасться на глаза, и открыла чёрный ход. Всё было тихо, но это уже была та тишина, что казалась подозрительной.
Она зашла в здание и услышала шорох шагов — кто-то двигался по коридору. Прячась в тени, Анюта добралась до своей комнаты. Света сидела у окна, и как только увидела её, подскочила с места:
— Ты где была?! Тебя уже искали. Два раза заходили! Я сказала, что ты в туалете, потом — что тебя забрали к медсестре. Дальше уже не знала, что выдумывать. Ты с ума сошла?
— Прости, — тихо сказала Анюта, — я просто… не могла не пойти.
Света села обратно, глядя на неё с тревогой:
— Что случилось? Ты плакала?
Анюта кивнула. И улыбнулась.
— Мне кажется, я с ней поговорила. С мамой. Настояще. И я встретила одну бабушку. Она как будто знала, что сказать. Странно, да?
Света посмотрела в окно:
— Тут много странного. Но хорошо, что ты вернулась. Я боялась, что ты вообще уйдёшь. Насовсем.
— Я думала об этом. Но теперь не хочу.
Раздался громкий звук шагов — тяжёлых, решительных. Дверь в комнату резко открылась. На пороге стояла Мария Степановна, дежурная воспитательница. Губы сжаты, руки на бёдрах:
— А вот ты где, беглянка. Проходи. Директор ждёт.
Анюта побледнела, но не сказала ни слова. Она вышла из комнаты, прошла за женщиной, не оборачиваясь. Света смотрела ей вслед, сжав кулаки. Она знала, что в кабинете директора всё будет решаться.
Кабинет директора был просторный, но тёмный — с высокими окнами и тяжёлыми шторами. За столом сидела Ольга Валентиновна, женщина лет сорока, с лицом, на котором будто бы давно стерлись эмоции. Она подняла взгляд и указала на стул:
— Садись, Анюта.
Девочка села, склонив голову.
— Ты понимаешь, что совершила грубое нарушение? Ты покинула территорию приюта. Без разрешения. Без сопровождения. Мы отвечаем за твою жизнь.
Анюта кивнула. Она не плакала. И не оправдывалась.
— Я знаю. Простите. Но… я должна была пойти.
— Куда?
— На кладбище. К маме.
Повисла тишина. Директор глубоко вздохнула и посмотрела в окно. Потом неожиданно тихо сказала:
— Я тоже туда иногда хожу. К сыну.
Анюта подняла голову, удивлённая.
— Ему было шесть, когда он умер. От воспаления лёгких. Тогда я ещё не работала здесь. И я знаю… знаю, каково это — чувствовать, что если не пойти, то сойдёшь с ума.
Она отложила ручку, обошла стол и села рядом.
— Слушай меня внимательно, Анюта. Это не тюрьма. Но и не дом. Мы не можем отпустить вас, когда вы захотите. Мир снаружи — не всегда добрый. Ты могла пропасть. Попасть под машину. С тобой могло случиться что угодно. Ты понимаешь?
Анюта кивнула. Слёзы подступали снова.
— Я не хотела убегать. Я просто… иногда, когда всё вокруг — как будто не по-настоящему, нужно прикоснуться к чему-то настоящему. К маме.
Ольга Валентиновна положила руку ей на плечо:
— Я понимаю. Но теперь ты пообещаешь мне, что если захочешь пойти к ней снова — скажешь. Мы найдём, как сделать это безопасно. Договорились?
Анюта всхлипнула и прошептала:
— Договорились.
— Хорошо. Иди. Поешь. Ты, наверное, промокла. Завтра поговорим ещё.
В комнате Света встретила её как героя.
— Жива? Не отругали?
— Отругали. Но и не совсем.
— Что?
Анюта села на кровать.
— Она тоже теряла. Сына. Шестилетнего.
Света замолчала.
— Странно… Мы думаем, что взрослые — это просто строгие машины. А они… тоже плакали когда-то.
— Все плакали. Просто взрослые умеют делать вид, что нет.
Они замолчали.
Снаружи дождь стал сильнее. Стучал в стекло, как будто напоминая: жизнь продолжается. Даже после потерь. Даже после боли. И даже в стенах старого приюта, где на первый взгляд нет места свету — он всё-таки пробивается.
И где-то там, в темноте, между каплями дождя, как будто тихо шептал голос:
«Ты не одна, Анюта. И никогда не была».
