Вернувшись домой, она вошла в спальню и увидела: его ноги и чьи-то женские торчали из-под одеяла. Резким движением сдёрнула с них одеяло
Дина и Влад поженились сразу после школы. Тесть купил им трёхкомнатную квартиру — не только потому, что женился сын, но и потому, что невестка уже носила ребёнка, и была явно такого склада характера, что остановиться на одном вряд ли захочет. Любила ли Дина Влада — вопрос открытый. Отец Влада давно заметил в ней расчётливую натуру, но решил пока помалкивать: пусть сначала родит, потом видно будет.
С каждым днём запросы у Дины росли. Влад из-за этого всё чаще нервничал.
— Дин, зачем тебе сейчас дорогая шуба? После родов фигура изменится — будешь её где носить? Только в комиссионку сдавать за бесценок?
— Ты меня не любишь, раз так говоришь. Но я хочу эту шубу, к ней — сапоги на высоком каблуке и вечернее платье с глубоким вырезом.
— Устала уже от твоих прихотей. У тебя полно одежды. Не буду я опять у отца выпрашивать деньги — он и так нас обеспечивает. Обратись к своей маме, может, она вместо водки денег подкинет.
— Так вот ты как обо мне думаешь…
— Нет, просто правду говорю. Сам не понимаю, как я в тебя втюрился.
— А стыдно было со мной дружить, когда я ходила в чужих вещах? Когда моей матери их приносили?
— Дин, я тебя любил, и одежда никогда не имела значения. Всё это время я старался дарить тебе красивое. На семнадцатилетие подарил шубу — носи её.
— Да она мне теперь по животу не подходит. А зимой станет вообще мало.
— Потерпи до зимы — через пару месяцев уже родишь. Оденешь свободный пуховик. Прошу, будь разумной.
Такие споры между супругами не прекращались ни на день, пока не наступили сроки родов. Влад не уступил ни в чём.
После рождения дочери Насти Дина тут же заговорила о поездке в Египет.
— Ты серьёзно? Бросишь ребёнка дома? А грудное вскармливание? — удивился Влад.
— Я наконец избавилась от беременности и хочу жить! Поеду с подругой. С Катей договорилась. Она недавно родила, но малыш родился мёртвым, а в клинику попала случайно.
— Это ещё кто такая?
— Просто женщина. Во время кровотечения пыталась остановить машину, да никто не остановился. Доползла до нашей больницы сама. Осталась одна, без средств. Ей оказали помощь, и она согласилась быть няней для Насти — покормит, присмотрит. Уже помогает мне. Путёвки забронированы — еду.
— Надоела ты мне, Дина. Сделай как знаешь, — процедил Влад и вышел из палаты.
Он забирал дочь из роддома уже без жены. Вместе с ним приехала Катерина — всё было договорено заранее. А Дина улетела в Египет ещё раньше.
Кормилица Катя осталась одна в комнате коммуналки, где до этого жила её покойная мать. Она работала в городском музее, но после предложения Влада об обеспечении и хорошей зарплате уволилась. Настеньку она полюбила как родную — забота, ласка, терпение — всё это она отдавала ребёнку без остатка.
Прошло четыре года.
Дина за это время жила гражданским браком с русским эмигрантом, который уехал за границу ещё в девяностых и сумел сколотить приличное состояние. Жизнь с ним была непростой: он был грубым, деспотичным, не собирался регистрировать отношения, хотя Дина выполняла все его требования. Ходила с ним по светским мероприятиям, но когда «сказка» закончилась, он просто отвернулся от неё.
Вспомнив Влада — того, кто когда-то её любил, — Дина решила вернуться. Ранним утром её самолёт приземлился в московском аэропорту. Забрав багаж, она на такси доехала до дома. Водитель помог ей донести чемоданы до двери — за отдельную плату.
Дина поднялась по лестнице, ощущая в груди странное волнение: смесь раздражения, воспоминаний и чего-то болезненно-сладкого. Дом казался прежним, но только снаружи. Дверь открылась легко — ключ сохранился. Она уверенно вошла, обутая в лакированные туфли на каблуке, в дизайнерском пальто, с уложенными волосами и свежим макияжем. Сумки остались в прихожей. Дом был наполнен запахом утреннего кофе и теплого молока. Где-то вглубине квартиры слышались приглушённые детские смешки.
— Влад… — хрипло прошептала она. Ни ответа, ни шагов. Только тиканье часов на стене и шорох в спальне.
Не снимая обуви, она прошла по коридору. Дверь спальни была приоткрыта. За ней слышался тихий смех — женский. Не её голос. Не Катин — совершенно чужой. Звонкий, молодой. Дина резко толкнула дверь и вошла.
Перед ней предстала картина: двое спящих. Ноги — мужские и женские — торчали из-под одеяла. В гневе, почти автоматически, она дёрнула за покрывало.
На постели лежал Влад. Обнажённый, расслабленный, с рукой, обнимающей молодую женщину. Та, резко проснувшись, испуганно вскрикнула, прикрываясь подушкой.
— Ты что, с ума сошла?! — завопил Влад, вскакивая. — Что ты здесь делаешь, Дина?!
— Это я должна спрашивать! Кто эта…? — её голос дрожал от ярости, унижения и… зависти.
— Это Алина. Моя невеста. — Влад посмотрел на неё с усталой решимостью. — Мы живём вместе уже почти год. Я подал на развод. А ты? Вернулась из своей роскошной жизни?
Алина тем временем натянула на себя рубашку Влада и быстро ушла в ванную.
— Я мать твоего ребёнка! Как ты мог притащить в наш дом чужую?! — истерично выкрикнула Дина, делая шаг вперёд.
— Ты потеряла право на этот дом, когда сбежала в Египет, а потом исчезла на четыре года. Ты не звонила, не писала, ни разу не спросила о Насте. Не я ушёл — ты ушла. Я остался. С дочерью. С Катей.
— Катей? Так это ты с ней?! Ты со своей нянькой?!
— Нет, Катя ушла. Она уехала, когда поняла, что я не могу ей ответить взаимностью. Она осталась другом. Настя называла её мамой. А потом… потом в нашей жизни появилась Алина.
— Ты и дочь позволил звать чужую « мамой »?
— А кого ей было звать? Тебя? Женщину, которая оставила её грудной и улетела по клубам?
Влад говорил тихо, но каждое слово било по Дине как плеть.
Она молчала. Потом вдруг расхохоталась:
— И вот ты думаешь, что это счастье? Молоденькая девочка в твоей постели?
— Это не просто девушка. Это человек, который любит меня и мою дочь. Который не требует шуб и Египта. Который не исчезает. Ты не вовремя вернулась, Дина. Ты не мать Насти. Ты — гостья. И то — нежеланная.
Её пальцы сжались в кулаки. Щёки вспыхнули.
— Я заберу дочь. Это ты у меня её украл. И я подам в суд.
— Пробуй. Суд не глуп. У нас есть всё: переписка, письма, показания Кати. Ты не звонила, не навещала, не передавала деньги. И знаешь, что Настя скажет тебе, если ты попытаешься приблизиться?
Он открыл ящик и достал детский рисунок. Маленькая девочка стояла между двумя взрослыми — женщиной с рыжими волосами (очевидно, Алина) и мужчиной. Внизу было написано: «Моя семья».
— Ты умерла для неё. И не только для неё. Уходи, Дина. Пока я не вызвал полицию за незаконное вторжение.
Дина развернулась и вышла. Она шла по лестнице, задыхаясь от злобы и обиды. Её каблуки громко стучали по ступеням. На улице моросил холодный дождь. Такси уже уехало.
Она стояла под серым небом, держа чемоданы, и в первый раз за долгие годы чувствовала себя по-настоящему… одинокой.
Дина снимала крохотную комнату в общежитии на окраине города. Деньги заканчивались. Роскошные платья и брендовые сумки покрывались пылью в старом чемодане — даже продать было некому. Она устраивалась официанткой, потом администратором в салон, потом снова увольнялась — характер мешал. В ней все ещё жила обида: она не могла простить, что её вытеснили из собственной жизни.
Она пыталась связаться с дочерью. Написала Владу — он не ответил. Писала Катерине в надежде, что та вернулась — тишина. Тогда она написала письмо Насте. Простое, от руки. Сначала перечитывала его каждую ночь, потом отправила по почте, указав только имя и адрес старой квартиры. Через неделю письмо вернулось с пометкой: «Адресат выбыл».
Тем временем Настя готовилась к школьному утреннику. Она подросла — девочка с внимательными глазами и густыми каштановыми волосами. Алина заплетала ей косу, Влад с улыбкой выбирал платье.
— Пап, а можно пригласить на утренник бабушку? Ту, с которой мы были летом на даче?
— Конечно, можно, солнышко. Я позвоню.
— А у меня есть ещё одна бабушка?
Влад замер. Потом сел рядом с дочерью.
— У тебя была мама. Но она давно уехала. Мы долго ждали, чтобы ты могла её вспомнить, но ты была ещё крошкой.
— Она умерла?
— Нет. Она… просто ушла. Не была готова стать мамой. Иногда так случается.
Настя задумалась. Повернулась к Алине:
— А если я её встречу? Я могу спросить — почему она не была готова?
Алина мягко обняла её:
— Ты можешь спросить всё, что хочешь, милая. Главное — будь сильной. Ты имеешь право знать свою правду.
Зима подошла к концу. В один из мартовских дней Дина устроилась на подработку в цветочный павильон у метро. Очередной провал в личной жизни остался позади. И вот, стоя за прилавком, она увидела знакомый силуэт.
Девочка лет десяти в школьной форме, с рюкзаком и пышной шапкой, стояла на платформе. Она говорила по телефону:
— Папа, я уже вышла. Да, у перехода. Куплю цветы для Марии Сергеевны. Сама выберу.
Дина сжала пальцы. Сердце застучало громче.
Настя подошла к павильону и остановилась. Долго выбирала между тюльпанами и мимозой. Взгляд их встретился.
— Ты… хочешь цветы? — хрипло спросила Дина.
— Да. Вот эти, пожалуйста. — девочка показала на яркий букет.
— У тебя очень красивые глаза, — выдохнула Дина. — Как у меня в детстве.
Настя прищурилась.
— Вы меня знаете?
Дина вытерла руки о фартук.
— Я… когда-то знала тебя. Очень хорошо.
Девочка взяла букет и повернулась. Сделала шаг, потом остановилась.
— Вы Дина?
Она застыла. Медленно кивнула.
— Вы моя мама?
На глазах у Дины выступили слёзы.
— Да, Настя. Я твоя мама… — голос сорвался. — Я… уехала. Я была глупой, испуганной. Я не знала, как любить. Не умела. Но я думала о тебе. Каждый день.
Настя стояла, молча.
— Ты можешь меня ненавидеть. Но… если захочешь поговорить — я всегда здесь. На этой станции. С шести до девяти. Каждый день.
— Папа говорил, что ты ушла. Что не была готова.
— Он прав. Но я бы хотела попробовать исправить это. Хоть немного.
Настя не ответила. Просто кивнула. И пошла прочь, не оборачиваясь.
На следующий день Дина снова пришла к павильону. В том же сером пальто. С дрожащими руками.
И в шесть пятнадцать она увидела Настю. Девочка подошла, достала термос и два пластиковых стаканчика.
— Я принесла чай. Папа думает, что я хожу на кружок по шахматам.
— Ты хочешь говорить со мной?
— Нет. Я хочу узнать, кто ты. Сначала как человек. Потом, может быть, как мама.
И они сели на лавку возле павильона. Впервые за десять лет — вместе.
Не как мать и дочь, а как две души, которые всё ещё могли начать сначала.
Несколько недель Настя ходила к павильону каждый вторник и четверг. Они с Диной пили чай, иногда — какао, Настя рассказывала о школе, о подруге Соне, о том, как ей дали роль в спектакле. Дина слушала, почти не перебивая. Она боялась спугнуть, боялась сказать лишнее. Не смела задавать вопросы о Владиславе, не просила прощения — понимала, что право на раскаяние ещё нужно заслужить.
И вот однажды, после встречи, Настя дома сама начала разговор за ужином.
— Пап, а ты знал, что на станции «Сокол» есть павильон с самыми вкусными пирожками и лучшим какао в мире?
Влад поднял глаза от тарелки:
— Ты там бываешь?
— Иногда. Там работает одна женщина. Она… ну, я узнала, что она моя мама.
Тишина в комнате стала звенящей. Алина, державшая салфетку, застыла с замершим движением. Влад тяжело выдохнул, опустил вилку.
— Ты с ней разговаривала?
— Да. Я не злюсь. Я просто хотела понять. И… по-моему, она теперь другая.
Влад долго молчал. Потом сказал:
— Это твоё право. Но будь осторожна, Настя. Люди редко меняются полностью. Особенно те, кто умеют только брать.
— Она ничего у меня не просит. Только слушает.
— Если тебе станет больно — я всегда рядом. Только скажи. Я не запрещаю. Просто… я боюсь за тебя.
Настя встала и подошла, обняла отца за шею:
— Я тебя люблю. Ты — мой самый лучший папа. Но и она — часть меня. Я не могу этого выбросить.
Алина сдержала слезу. Она тоже встала, подошла, приобняла обоих.
— Пусть каждый получит шанс. Мы — твоя семья. И если ты решила пустить её в свою жизнь — мы рядом, Настя.
Через пару недель Влад сам пришёл к павильону. Был мартовский вечер, мокрый снег, уличный свет в полумраке.
Дина увидела его издалека — застыла, как вкопанная. Сердце грохотало в груди, руки задрожали.
Он подошёл молча. Долго смотрел.
— Ты получила то, что хотела?
— Нет, — честно ответила она. — Я потеряла больше, чем когда-либо имела.
— Настя умная. Добрая. Осторожная. Ты с ней аккуратнее.
— Я не смею называть себя матерью. Я просто… рядом. Как могу. Я больше не прошу ничего, Влад.
Он кивнул. Помолчал. Потом резко:
— Если хоть раз она придёт домой в слезах из-за тебя — я тебя сотру из её жизни навсегда.
— Согласна.
— Ты сама выбрала дорогу. Настя тебе ничего не должна.
— Я знаю.
Он посмотрел на неё долго. В его взгляде не было ненависти. Только усталость и глубокая печаль.
— Береги это. Потому что второй шанс бывает только раз.
И он ушёл.
Весной Настя предложила Дине прийти на её спектакль. Маленькая сцена, детская постановка — «Маленький принц». Дина сидела в последнем ряду, сжимая в руках мимозу. И когда на сцену вышла девочка в золотой короне и мягком шарфе — она заплакала. Не громко, но слёзы стекали по щекам, потому что на сцене стояло всё то, что она когда-то потеряла.
А потом — на выходе — Настя подошла к ней:
— Ты принесла цветы?
— Да… Это мимоза. Твоя любимая.
Настя взяла букет.
— Спасибо. У меня теперь две мамы. Алина — настоящая. Ты — родная. Это… по-разному.
Дина кивнула, не смея даже прикасаться.
— Если хочешь, я могу приходить по субботам. Мы будем читать вместе. Ты ведь любишь читать?
— Очень, — улыбнулась Настя. — Но только по главе за раз. И только если ты не опоздаешь.
И они пошли рядом. Не держась за руки, но будто связаны невидимой нитью. Потому что в этой жизни главное не кровь. Главное — не предать второй раз.
