Мама меня рожала долго

Мама меня рожала долго, мучилась несколько часов. Соседки по палате всполошились, говорят: « А где же Лиза? Может, она померла… ».
Когда мама по стеночке, чуть живая зашла в палату, то на вопросы, что так долго, она через силу ответила: « Я же вам сказала, что буду рожать королеву, я ее родила… ».
Это мне мама рассказала давным-давно.

Во мне очень многое, если не все, от корней, от земли, если хотите. Родилась я в Башкирском городке Белебее, оттуда меня мама на руках увезла. Я там больше никогда не была. Никогда…
Потом была деревня Напольная, в которую меня мамочка отправила к бабушке в Рязанскую область. Невероятно, но весь этот дух деревни во мне остался. Я спала на русской печке.
Мама приехала за мной: « А где Инночка? » Бабушка отвечает: « Она спит ». Мама меня будит: « Дочка, дочка… ».
Я открываю глаза, она говорит: « Здравствуй, дочка ». Я ее спрашиваю: « А ты кто? »… Помню это так, как будто было вчера…

Почему меня назвали Инна? Я родилась в 1943 году. Мама написала папе: родилась девочка, как ты думаешь ее назвать? Он пишет – назови ее Ирина. Мама подумала, что в деревне все будут звать меня Арина, и не захотела этого. Так и назвала меня Инна.
А вообще мне Арина очень нравится.
Большая часть детства прошла в селе Коренево, что в Подмосковье, у другой бабушки.
Кстати, несколько лет назад там поставили памятник моей героине Паше Строгановой из фильма « Начало ». Это как-то необычно для меня. Да, необычно, но не более…
⠀
Помню тетку, у которой был сад. Я так ждала, когда курочка снесет яичко, брала это яичко и шла к той тетке. Отдавала ей, а она собирала мне упавшие яблоки с червячками. И мы с соседской девочкой сидели в стоге, ели червивые яблочки и разговаривали. Нам лет по шесть, не больше. Вся Россия начиналась с этого стога, с этих яблочек. А вы спрашиваете, как Ася Клячина получилась. Из того самого стога и получилась. Не люблю говорить про патриотизм, любовь к Родине, скрепы. Зачем говорить? Это надо чувствовать – тихо и глубоко.

Когда я пришла поступать в театральный, в приемной комиссии спросили: « Девушка, ты в зеркало-то на себя давно смотрела?! »…
Я расплакалась. Потом сказала себе: « У меня своеобразное лицо, не каждому дано оценить! ».
И все равно поступила. В Щепкинское, где меня, похоже, просто пожалели.

Я полжизни прожила в нищете. Устраивалась в ТЮЗ так. Прихожу к директору: « Поздравляю, мы взяли вас. Будете получать ставку суфлера – 45 рублей ». У меня так сердце раз – и упало. Смотрю на него и говорю: « Ну, что же, очень рада была с вами познакомиться. Всего доброго ». И повернулась. Он мне: « Вы куда? » – « Домой ». И уже когда я открывала дверь: « Ну, ладно, ладно, 75. »
Вот так жили.

Поначалу кого я только не играла: и Бабу-ягу, как моя героиня в фильме « Начало », и Свинью с Лисой в детских сказках. Ждала своего часа. Дождалась. А кто-то всю жизнь положит, а шанс ему так и не выпадет. Считаю, что такое призвание от Бога, который предназначает тебе ту или иную судьбу. Поэтому если есть у тебя сильное желание (я бы даже сказала – недуг) стать актером или режиссером, никуда ты от этого не денешься. Потребность играть будет выше, важнее внешних атрибутов профессии. А популярность, честно говоря, – проверка на прочность. Не в этом дело, вовсе не в этом…

После « Начала », практически биографического фильма, наступил четырехлетний простой. Госкино запретило снимать меня в главных ролях. Было сказано, что своим видом я… клевещю на государство, партию и красоту советского человека. Четыре года мы были без работы: Глебу Панфилову, а мы поженились после « В огне брода нет », не удавалось утвердить сценарии, а меня просто не снимали. Правда, потом у моего мужа не было ни одного фильма, ни одного спектакля без меня…
Не выдержав вынужденного безделья, попросилась в « Ленком » к Марку Захарову.

У меня было несколько историй, когда заходили журналистки после спектакля и первым делом спрашивали: « Как вы не боитесь быть такой страшной? ». Я говорила: « Всего доброго. До свидания. У нас не будет разговора ». « Как? А что? »…
Они так и не понимали, что.

Как-то в интервью меня спросили, смогла бы я уйти от мужа. И я ответила абсолютно честно: « Да, если бы встретила мужчину достойнее его ». Но дело в том, что такого мужчины я до сих пор не видела и абсолютно уверена, что не увижу.

Сильной энергетикой обладают практически все актеры, но только избранные чувствуют в профессии Бога. А если человек, чувствуя Бога, может существовать в нашей повседневности, – это уже признак гениальности.

Любой характер, который тебе предстоит сыграть, можно подсмотреть.

Надо не обижаться, а научиться извлекать из всех неприятностей жизни выгоду, чтобы использовать свой жизненный опыт в работе. Жизнь – наш главный режиссер!

Моя генеральная тема в работе – размышление о женщине. О том, зависима она или нет, каким образом выходит из сложных жизненных обстоятельств. А выходит – каждая по-своему, потому что мы разные! Мне ближе женщины, которые в любых обстоятельствах сумели сохранить достоинство.

Армен Джигарханян – гениальный был партнер – всегда слушал так, как будто этот текст слышит на сцене в первый раз в жизни. Внимательнейшим образом. А чаще бывает, что когда ты говоришь монолог, твой партнер отдыхает. Ему надо немножечко перевести дыхание, чуть-чуть отдохнуть. А Джигарханян напитывается твоим монологом и идет дальше. Кто его так воспитывал или он сам так созрел, не знаю.

Как-то Елизавета II сказала Маргарет Тэтчер:
« Не все вам под стать, госпожа премьер-министр. Я же должна думать и о других. О тех, кто просто обычный. Кто должен дважды прочесть текст, прежде чем понять. И я такая же, как они »…Вот такой я ее и показала в спектакле « Аудиенция ».

Любить и думать о себе надо, а вот жалеть себя – нет. И поступать надо так, чтобы в любой ситуации сохранять к себе уважение. Помню, как я в первый раз пришла в храм на исповедь и, как истинная материалистка, говорю своей крестной:
« В чем мне исповедоваться?
Я ведь не грешный человек ».
А она так удивленно посмотрела на меня
и отвечает:
« Грешный! Все люди грешны! ».

И потом, когда батюшка стал со всеми нами разговаривать об отношении к родителям, детям, друзьям, я вдруг осознала, насколько же человек несовершенен! Вот в этом смысле надо себя любить и думать, как стать совершеннее, лучше…

Жить надо так, чтобы иногда на тебя обязательно накатывало какое-то плохо объяснимое, но сильное, даже невероятное чувство. И когда в такие моменты тебя спрашивают: « Что с тобой? », отвечаю: « Прилив счастья! ». Меня задевает только то, что проникнуто любовью.

Сейчас много у людей горя. Но вокруг нас люди, и они помогут… »

Инна Чурикова.

– Инна – это личность, отмеченная Богом. Я бы разглядел ее в тысячной толпе, как увидел бы лицо Иннокентия Смоктуновского, Ролана Быкова, Аллы Демидовой, потому что такие лица – это чудо природы, как возникший за поворотом пейзаж: едешь-едешь и вдруг – чудо! Так вот, как чудо природы, так покорило меня лицо и все существо Инны Чуриковой. А какие у нее удивительные глаза! И каждый раз в новой работе мне думается, что я исчерпал и понял ее до конца. Но начинается картина, и я вижу, что ничего не понял, ничего не узнал…

Я многое поняла уже в зрелом возрасте. Не сразу, нет — как у нас говорят, «дошло до сердца не с первого стука». Но когда доходит — остается навсегда.

Иногда я думаю: может, всё дело в том, что я родилась в такое время. Слишком многое тогда решалось без нас, без женщин, без детей, без актеров. Решалось будто сверху, будто где-то на небе — и не нами. Но, может быть, именно поэтому мы и учились любить — упрямо, сквозь невозможное. Потому что когда жить сложно, тогда и чувства — настоящие. Тогда ты любишь не за успех и не за свет софитов, а за то, что рядом дышит, что нуждается в тебе, и сам ты — в нём.

Когда я стала мамой, во мне многое изменилось. Удивительно, как ребёнок — маленький, кричащий, уязвимый — может вдруг стать центром всей твоей жизни. Не роли, не премьеры, не поклонники — а вот этот комочек, который смотрит на тебя с такой верой, как, пожалуй, уже никто больше никогда не посмотрит.

И я поняла, как это важно — сохранить в профессии и в жизни способность смотреть на мир глазами ребенка. С удивлением. Без презрения. Без готовых ответов. Смотреть — и спрашивать.

В театр я возвращалась, как домой. Всегда. Даже если устала, даже если внутри больно или тяжело. Сцена исцеляла. Не аплодисменты, не награды — сцена. Ее доски, свет рампы, звук тишины перед первым словом. Мне казалось, что если бы сцена могла говорить, она бы меня понимала лучше всех.

Когда-то один мудрый человек сказал мне:
— Инна, не бойся быть не такой, как все. Только так рождаются настоящие артистки.
Я тогда еще не понимала, как это — «настоящая артистка». Сейчас понимаю. Это не человек, у которого много ролей. Это человек, который каждую свою боль, каждое счастье, каждый шрам умеет превратить в правду. На сцене и в жизни.

А если тебе суждено быть не как все — значит, так и нужно.

Иногда на репетиции я забывала, что мне много лет. Я видела в партнерах новых студентов, новеньких, которые еще боятся слова, света, взгляда режиссера. И мне хотелось им сказать — не бойтесь! Бояться можно только одного: равнодушия. Вашего собственного равнодушия к тому, что вы делаете. Все остальное — пройдет.

В жизни ведь тоже так: можно быть без денег, без ролей, без любви — но если у тебя осталась жажда, страсть, огонь — ты всё равно живешь. Ты не просто существуешь, ты горишь.

Многие говорили: « Инна Чурикова — актриса особенная ». И я не спорила. Я не знала, особенная ли я, но я знала точно — я честная. Перед собой, перед ролью, перед залом. И когда мне говорили, что на экране я какая-то «не такая» — я соглашалась. Потому что не такая и была. Потому что в этой «не такой» — вся моя жизнь.

Сейчас, когда я смотрю на молодых актрис, мне хочется, чтобы они не стремились быть удобными. Не старались вписаться в шаблон. А жили, горели, ошибались, страдали — и всё это несли в роли. Потому что зритель чувствует фальшь. Он может не понять текст, не запомнить фамилию — но душу он чувствует сразу.

Моя мама когда-то сказала: «Ты родилась королевой». И я, наверное, всю жизнь пыталась оправдать этот высокий титул. Не в смысле короны, нет. А в смысле достоинства. Чтобы не предать себя. Чтобы не променять свои убеждения на удобство или выгоду.

Мне часто снятся бабушкины яблоки. С червячками, падающие на землю. И мы, дети, которые собираем их и смеемся. Это — и есть Родина. Это — и есть начало.

И если вы спросите, кто такая Инна Чурикова, я скажу:
Это девочка из Белебея, которая выросла, чтобы рассказать о женщинах. О сильных, настоящих, иногда смешных, иногда трагичных, но всегда — живых. Это девочка, которую раз не приняли, а потом любили всей страной. Это женщина, которая знала, что смысл не в славе, а в правде. В том, чтобы за тобой не было стыда. Ни в театре. Ни в жизни.

…И, пожалуй, именно в этом — главная тайна настоящего артиста. В тебе живёт множество жизней, множество судеб, и каждая из них не просто отыграна — она прожита. Инна Чурикова умела это как никто. Она была актрисой не в театральном, а в евангельском смысле: словом, взглядом, молчанием она обнажала душу так, что у зрителя перехватывало дыхание.

Она говорила:
«Я не умею играть. Я умею быть».
И действительно, на сцене она не изображала чувства — она ими жила. Казалось, вот она только что сидела в зрительном зале, потом поднялась на сцену — и внезапно стала самой Пашей Строгановой, царицей, дурочкой, страдалицей, женщиной, у которой в глазах — вековая печаль России. И всё это — в одном лице. В её лице.

Мне вспоминается один день на съёмках «Воры в законе». Тихий эпизод, несколько реплик. Инна вошла в кадр, и наступила такая тишина, как будто весь съёмочный павильон стал церковью. Тишина не техническая, а душевная — потому что в её молчании было сказано больше, чем в десятке монологов.

А потом — как часто это бывает — в гримёрке она, снимая с лица морщинки старухи, тихо сказала визажистке:
— Страшно быть актрисой… Потому что за правду внутри всегда больно расплачиваешься.

И правда — она за всё платила собой. Не деньгами, не контрактами, не статусом. Собой.
Своими слезами. Своим телом, уставшим от ночных репетиций. Своей душой, которую раз за разом выворачивала наизнанку — перед залом, перед камерой, перед Богом.

Сколько таких, как она, могло бы быть? Ответ один — никто. Потому что Чурикова — это и есть тот самый голос, от которого у всей страны замирало сердце. Это не популярность, не признание. Это — избранничество. Это — та особая русская трагическая женственность, которая в ней обрела плоть.

Однажды, во время подготовки спектакля «Прошлым летом в Чулимске», она долго не могла найти в себе ту интонацию, тот взгляд. Репетиции тянулись. Все были уставшие. И вдруг, на десятый день, Инна вышла на сцену… и встала не по мизансцене — а как-то боком, к кулисе. Просто встала, сложив руки на груди.

Марк Захаров сначала хотел остановить репетицию — но замолчал. Потому что в этом повороте тела была суть. Боль. Женская уязвимость. Ожидание любви. И зрительный зал уже, кажется, дышать перестал.

Позже она признавалась, что с годами всё труднее становится быть на сцене:
— Не физически. Душевно. Потому что с возрастом всё понимаешь яснее. А чем яснее видишь, тем страшнее играть.
Но играла.

И не просто играла. А воспитывала.
Поколения зрителей, режиссёров, молодых актёров.

Когда ученики подходили к ней в коридоре театра, она говорила:
— Ваша профессия — не симпатия. Не фотогеничность. Не лайки. Это способность прожить чужую жизнь и не сойти с ума.
Многие не понимали. Но те, кто понимал — оставались в театре навсегда.

Её уход стал для театральной Москвы не просто потерей. Это была трещина. Как если бы часть неба над сценой отломилась. И по-прежнему идёт спектакль, и актёры говорят свои реплики… но кто-то молчит в кулисах. Кто-то, чей голос мы ждём — и знаем, что он уже не прозвучит.

Но она — осталась. В ролях. В фильмах. В интонациях. В тихих фразах, в которых звучала вечная Россия.
И когда теперь пересматриваешь «Начало», и она говорит:
«Ты думаешь, у меня ничего не получится? А я вот — сыграю!»
— веришь.

Потому что она не просто сыграла. Она прожила за нас всех.

Вот и выходит:
Родилась королевой — и умерла королевой.
Только королевой не сцены, не кино, а королевой духа.

И в памяти народной — она останется такой навсегда.
Светлой. Беспощадно правдивой. Настоящей.

Послесловие. От зрителя — с любовью

Я помню, как впервые увидел её лицо. Ещё ребёнком, по телевизору. Помню, как мама сказала:
— Смотри. Это Чурикова. —
И в этом «смотри» было что-то такое, что нельзя было не подчиниться. Это было как приказ и как откровение одновременно.

Я смотрел.

И видел не актрису — а женщину, которая говорила со мной напрямую. Не с экраном, не с залом, а именно со мной. Странное, необъяснимое чувство: ты маленький, тебе девять лет, а вдруг кто-то на экране знает тебя, чувствует твою боль, смотрит в самое сердце.
Так было с ней всегда.

Ты приходишь на спектакль — и забываешь, кто ты. Ты плачешь, замираешь, боишься — потому что Чурикова живёт прямо перед тобой. Не персонаж, не образ — а человек, как ты. Только глубже, честнее, светлее.
И это всегда было потрясением.

Я взрослел. Она старела. Мы оба менялись. Но всякий раз, встречаясь с её работой — я чувствовал себя на родине.
Такой, где тебя не предадут. Где скажут правду. Где обнимут. Где молчание — важнее слов.

Она не была «модной».
Она была — вечной.

Сегодня, когда всё вокруг суетливо, поверхностно, шумно — особенно чувствуешь, как нам не хватает её паузы. Её взгляда. Её молчания. Потому что в этом молчании — жизнь, настоящая.
Не инстаграмная, не глянцевая. А та, от которой рождается сочувствие. Покаяние. Надежда.

Мне кажется, если бы мы все чуть-чуть стали на неё похожими — наш мир был бы чище.
Светлее.
Теплее.

Спасибо вам, Инна Михайловна.
За правду. За боль. За красоту. За женщину, которую вы не играли, а которой были.

Вы ушли — но остались.
В нас.

И если где-то там, за кулисами вечности, всё-таки есть сцена — я уверен: вы на ней.
Смотрите в зал. И — молчите.
А мы… затаив дыхание, снова вас ждём.