Муж заболел, ни один врач не нашёл причину. Однажды жена пришла домой и услышала разговор
– Ну, здравствуй, Тамар… Как оно? Как съездила-то?
Мария Никифоровна, откуда ни возьмись, настигла Тому, едва та отошла от остановки. Фельдшер, что ни говори, деревенский, пересекались они часто. Хоть Сергей, муж Тамарин, терпеть её не мог, вечно ворчал, мол, толку от неё – как с козла молока.
— Нормально, — ответила Тамара, вздохнув. — Съездила… Жаль, конечно, не успели с дедом… помириться. Перед тем, как… Ну, ты ж понимаешь.
— Милая, да я твоего деда-то раз в жизни видела! — фыркнула Мария Никифоровна. — С таким, знаешь, и помириться… не выйдет.
Тома криво усмехнулась.
— Характер у него был – ого-го! Хотя, и у отца моего, ну, у сына его… тоже не сахар.
– А вот ты… какая-то… не такая уродилась. Вот именно – уродилась, а не родилась. Не могут же люди такими бесхребетными быть.
Тамара снова вздохнула.
— Лежит он… ничего не ест. Врачей, кажется, всех обошли, а толку – ноль. Прощаться уже начал… тяжело это всё.
Мария Никифоровна притихла, помолчала пару секунд, а потом вдруг резко сменила интонацию:
— Тамар… А ты когда заметила, что с ним что-то не так?
— Месяца два назад. Всё с простого начиналось — усталость, головная боль, бессонница… А потом — как срезало. Ни есть, ни пить, лежит, худеет, а врачи руками разводят.
Фельдшер прищурилась, склонив голову на бок, будто прикидывала что-то в уме.
— Ты… когда с дачи возвращалась, через старую рощу ехала?
— Через какую?
— Ну, ту, что за Покровкой, где поляна с могильными крестами… Старая часовня ещё рядом, помнишь?
Тома нахмурилась.
— А при чём тут это?
— Может, и ни при чём. Только ты послушай… У нас вон Маринка Куликова из соседней деревни с мужем туда как-то осенью забрела. Муж после того — неделю в себя прийти не мог. Дрожал, как лист. Бормотал, что в церкви не те иконы… А потом у него тоже началось: слабость, боль, врачи — ни сном ни духом. А бабка одна старая, Варвара, сказала — как шептали на него.
— Ты серьёзно сейчас? — Тома сбилась на полушёпот, сама не замечая, как ей стало не по себе. — Шептали? Кто?
— Кто-то, кто в глаза смотреть не любит. Кто в зеркале не отражается. — Мария Никифоровна скривилась. — Да чего я тебе, сказки рассказываю? Сама знаешь — что тут, в этих краях, бывало и не раз. Может, и твой Серёжа… чего-то задел. Нарушил.
Томара опустила глаза. Мысли закрутились, как в водовороте. Вспомнилась та ночь, когда они возвращались с дачи — Сергей, нетрезвый, полез фотографироваться на фоне полуразвалившейся часовни, а потом пнул по деревянному кресту, мол, «чего за убожество тут на виду стоит». Тогда она не придала значения… А теперь — всё по-другому.
— Что делать-то, Мария Никифоровна?
— Иди к Варваре. Живёт за рекой, в доме с вышитым полотенцем на двери. Только быстро иди — у таких, как она, всё по времени. Упустишь — назад не повернёшь.
Поздним вечером, когда уже почти стемнело, Тома, не сказав мужу ни слова, перекинулась через старый мост и пошла к Варваре. Дом действительно выделялся — низкий, с покосившейся трубой, но с идеально чистой дорожкой из камней, и полотенце, вышитое странными символами, висело над входом, словно охранный знак.
Старуха сидела у печи, не подняв глаз, только хрипло сказала:
— Опоздала ты на три дня. Но попробуем.
— С него… как будто жизнь уходит. Просто уходит. А я — не могу смотреть.
Варвара зажгла свечу, вытащила узелок с какой-то сухой травой и велела:
— Принеси его рубашку. Ту, в которой он в ту ночь был.
— Какую ночь?
— Когда он осквернил место, где мёртвые спят.
Томара побледнела. Старуха не могла знать. Но знала.
На следующий день Варвара провела обряд. Шёпотом, сквозь слёзы Томи, под пение сов за окном, она жгла травы, обвязывала рубашку красной нитью, клала в углы комнаты соль и полынь. А потом посмотрела в глаза Тамаре и тихо сказала:
— Ты с ним рядом спать не должна три ночи. Не трогай. Не зови. Даже если заговорит. Особенно — если заговорит.
— Почему?
— Он не он будет.
Первую ночь Тома сидела на кухне, слыша, как в спальне кто-то хрипит, скрипит зубами, словно скребётся изнутри. На вторую — дверь зашевелилась, муж позвал:
— Тамара… Тамарушка… подойди…
Но голос был чужой. В нём не было Сергея.
На третью — тишина. Только ближе к утру она услышала знакомое покашливание и шаги.
Она вошла — и увидела мужа. Бледного, осунувшегося, но живого. Он смотрел на неё, как будто увидел впервые.
— Я… как будто проваливался. Кричал. А никто не слышал…
Она заплакала. Обняла. И только в уголке глаза заметила: красная нить, которой Варвара перевязала рубашку, потемнела и развязалась сама собой.
Три дня прошли. Сергей будто очнулся от долгого кошмара: начал есть, вставать, даже шутить понемногу. Врачи, приезжавшие проверять его состояние, были в растерянности. Один даже сказал:
— Такое ощущение, что организм сам «перезагрузился».
Но Тамара не расслаблялась. Она помнила слова Варвары. И особенно — про то, что может «заговорить, но это будет не он». Что-то внутри неё всё ещё напрягалось каждый раз, когда муж подходил слишком близко.
На четвёртую ночь она проснулась от холода. Окно в спальне было настежь, хотя она помнила точно, что закрывала его. Сергей лежал, отвернувшись, но дышал как-то… по-другому. Глубоко. В ритме, который напоминал ей тяжелое дыхание животного.
— Серёжа? — шепнула она.
Он не ответил.
В ту же секунду сквозняк хлопнул дверью на кухне. Она вскочила. Сергей поднялся, как будто пружина сработала, и посмотрел на неё. Глаза… были пустые.
— Где полотенце? — вдруг спросил он. — То самое. Варварина защита. Ты его сняла?
— Что? Нет. Оно… оно всё ещё на двери.
Он скривился в странной усмешке и произнёс голосом, в котором была глухая злоба:
— Значит, не всё закончено.
Тамара отступила на шаг.
— Кто ты?
— А кто тебе сказал, что я — он? — и он медленно повернулся к зеркалу, висевшему на стене. — Видишь?
Она посмотрела. В зеркале отражалась только она. Мужа — не было.
Наутро он проснулся обычным. Улыбнулся, потянулся.
— Мне сон странный снился, — сказал он, потирая висок. — Будто… я был не дома. А ты плакала. И кто-то скребся в окно. Глупости, да?
Тамара улыбнулась, хотя всё внутри неё стыло. Она больше не была уверена, кто теперь живёт в теле её мужа.
Через два дня она вновь пошла к Варваре.
— Ты не всё мне сказала, — бросила с порога. — Он вернулся, но не один.
Старуха сидела у печи и долго молчала, не поворачиваясь. Потом произнесла:
— Так я и думала. Ему дали уйти… но за него кое-кто пришёл. Придётся выбирать.
— Что выбирать?
— Или ты… или он. Одного оставить можно. Двоих — нет. Место занято.
Тамара молча шла обратно. Холодный ветер жёг лицо. В голове гудело: «Ты или он. Место занято». И она вдруг поняла, что это вовсе не выбор между жизнью и смертью. Это выбор — кому принадлежит его душа. И кто останется в этом доме.
А вдалеке уже виднелся родной двор. На двери больше не висело вышитого полотенца. Только странные следы когтей на косяке.
Продолжать с кульминацией или хочешь, чтобы я развил драму дальше и медленнее?
